Но он меня не слышит. Я и сама себя не слышу. Мой голос тише шепота, его вообще не существует.

Я снова поднимаю тело друга и снова тащу его за собой.

Вперед… пожалуйста… вперед…

Я волоку его и молю Бога: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Я смотрю на троицу, сидящую на матрасе, и вижу, что все они перестают смеяться. Они таращатся на меня и на Пульгу — настоящих, тех, что в пустыне. А потом Чико падает и корчится, и на губах у него проступает кровь. Пульга опускается на колени. А я смотрю на свое платье, которое из белого становится кроваво-красным.

«Мы умираем», — говорит мне мой мозг.

Умираем.

Видение исчезает.

— Все в порядке, — говорю я Пульге, удерживая его здесь, в этом мире. Но мои слова не слышны, и я даже не знаю, произнесла ли их на самом деле. Можно ли было их расслышать.

Я вижу, как впереди к небу вздымается столб пыли. А потом замечаю белый фургон, он катит к нам. Я не могу понять, в действительности все это или нет, даже когда он приближается.

Вот он еще ближе. И еще.

Он мчится к нам очень быстро и наконец тормозит в нескольких сантиметрах, окутав облаком пыли.

Хлопает дверца. К нам идет человек в зеленом. Пограничник.

Мы перешли границу. У нас получилось.

Когда я это понимаю, тело наполняется энергией. Я начинаю плакать и пытаюсь сказать Пульге: «Мы сделали это, мы перешли границу!» — но человек в зеленом начинает орать на нас, и я не успеваю издать ни звука.

— Идите сюда, — кричит он по-испански, хоть и выглядит как гринго, и толкает нас к фургону. Пульга покачивается, пока пограничник охлопывает его тело. Потом наступает моя очередь, руки пограничника проходятся по моим плечам, туловищу и останавливаются на груди. Мне становится ясно, что он все понял.

— О-о… ясно, — говорит он, смеется и стискивает мне грудь.

Я отшатываюсь, он сильнее прижимает меня к машине, наваливается всем телом и что-то говорит по-английски, я не понимаю что. У фургона раскаленный борт, но кровь во мне холодеет. Даже после того, как пограничник отпускает меня, я все еще чувствую на себе его руки, его губы у моего уха. Он что-то еще говорит по-английски, добавив несколько испанских слов.

— No muevan. No muevan, — повторяет он, призывая нас не двигаться, стоять на месте, пока он идет к задней двери фургона. Когда пограничник возвращается, он пристально смотрит на меня. Лицо у него красное, с загрубевшей кожей, взгляд холодный и осуждающий. А вид у него такой, как будто он может сделать со мной все, что угодно. С моим телом. И он действительно может.