Она плачет. Ее голос доносится как будто из другой вселенной. Я чувствую, как далеко мы друг от друга. Дальше, чем когда бы то ни было.
— Скажи что-нибудь, сынок.
Я вцепляюсь в трубку и не знаю, что сказать. И вообще не понимаю, что должен делать. Просто сижу, слушаю ее голос, ее плач, то, как она опять и опять произносит мое имя, как будто пытается напомнить мне, кто я такой. Но я не знаю, что нужно говорить и что чувствовать. Я смотрю на сестру отца, вижу ее огромные испуганные глаза и отворачиваюсь.
Тетя берет у меня трубку. Мне слышно, как она заверяет маму, что я здесь, просто нахожусь в каком-то шоке. И что мы скоро снова ей позвоним. Телефон еще раз оказывается у моего уха, и мама снова и снова говорит, что любит меня, пока mua не убирает его.
Я пытаюсь вспомнить, как это — любить. И как почувствовать себя настоящим.
Машина трогается, кондиционер начинает гонять по салону холодный воздух. Мы выезжаем с парковки и катим прочь.
И тут до меня доходит: все эти дни отчаяния и нечеловеческого напряжения, борьбы и безостановочного движения, все эти ночи, полные слез, страха, голода и бесчувствия, все эти жертвы и смерти были на самом деле. Все это действительно произошло со мной. С нами. Со всеми ребятами, сидящими в клетках.
Так оно и было.
И наконец закончилось. Наконец я могу оставить все это в прошлом.
Тогда-то я и чувствую его — мое сердце.