Между тем Morkinskinna, отражающая более позднюю стадию, была написана до Heimskringla и послужила для Снорри одним из источников при составлении им истории норвежских конунгов. Чем же в таком случае объясняются эти различия? Можно заметить, что заимствованные нами у Снорри сведения о «могучих бондах» относятся к «языческой эпохе», к X и первой трети XI в.²²⁴, тогда как данные Morkinskinna принадлежат к несколько более позднему периоду — второй половине XI в. Пожалуй, более существенно то, что родовитые бонды обнаружены нами преимущественно в Трандхейме, тогда как Morkinskinna рисует в качестве богатых землевладельцев «могучих бондов» Уппланда и Вика, областей, где социальное развитие шло быстрее, чем в Трандхейме, характеризовавшемся известным консерватизмом социальной и экономической жизни.

Что касается сделанных выше оговорок о достоверности «королевских саг», то, имея в виду исландское происхождение их авторов, нужно вместе с тем вновь отметить использование ими местной традиции в Норвегии, в частности Снорри и автором Fagrskinna — трандхеймской, а автором Morkinskinna — остландской.

Нет оснований, однако, абсолютизировать указанное различие в изображении «могучих бондов» отдельными «королевскими сагами»; если такое различие и существовало в действительности, то оно было относительным. Среди «могучих бондов» Восточной Норвегии, несомненно, были и родовитые люди. Вместе с тем Снорри не идентифицировал верхушку бондов со знатью: выше отмечалось, что, по-видимому, он усматривал разницу между лендрманами и другими «могущественными людьми» (ríkismenn), с одной стороны, и «крупными бондами» — с другой.

Изучение материала о «могучих», или «лучших», бондах, как кажется, дает основание предположить, что они не составляли однородного социального слоя²²⁵ ни по своему имущественному положению, ни по происхождению. Наряду со сравнительно недавно разбогатевшими хозяевами, обладавшими несколькими или многими дворами (отмечу попутно чрезвычайно существенный факт, что некоторые бонды были обязаны своим обогащением и возвышением в обществе королевской милости)²²⁶, среди них видную роль играли родовитые, знатные люди, всем своим образом жизни связанные с доклассовым общественным укладом. Родовитая верхушка бондов смыкалась здесь с собственниками, выдвинувшимися в процессе дальнейшей трансформации общества; иными словами, «могучие», или «лучшие», бонды «королевских саг» не идентичны хольдам и «лучшим бондам» судебников, но эти последние, по-видимому, включались в число первых, составляя одну из их прослоек. По мере разложения патриархальных порядков и углубления имущественного и социального неравенства удельный вес хольдов, богатых одальманов в среде «могучих бондов» неизбежно должен был возрастать. Несомненно, что параллельно с упадком части знатных родов, вызванным глубокими изменениями в хозяйственном и общественном устройстве Норвегии после прекращения экспансии викингов, другая их часть приспосабливалась к новым условиям, превращаясь в землевладельцев феодализирующихся. Поэтому кажущаяся устойчивость слоя «могучих бондов», упоминаемых сагами и в X—XI и в XII—XIII вв., не должна скрывать от нас серьезных перестановок в его составе в связи с изменениями его экономической основы и общественной роли²²⁷.