— Ага, получил, разбойник!

Видимо не ожидавший такого оборота, а может быть, и действительно получивший несколько пробоин, немецкий самолет сделал круг над голым откосом и со злобным гудением скрылся за ближайшими холмами. Гаврило шумно вздохнул, вытер со лба пот и, оглянувшись, закричал:

— Видал, как драпанул?

— Прилетел, покружил да в штаны и наложил! — подхватил Лиян, опасливо, словно заяц, выглядывая из-за куста можжевельника. — Здорово ты его шуганул, Гаврилушка, золотой ты мой детинушка. Вишь ты, сразу тягу дал, как тебя увидал!..

Сильно струхнув, Лиян обычно сначала начинал заикаться, а потом и вовсе терял дар речи, но уже через пять минут разражался целым фонтаном слов, причем часто в рифму. Только после этого он снова переходил на свой обычный пастушеско-поварско-обозный лексикон. Так было и на этот раз.

— Ага, глянь-ка на него, на сукина сына, как растявкался, крадется, понимаешь, что твой барсук в кукурузу или, сказать, ровно лиса к цыпленку! Жаль, у меня сумка за кусты зацепилась — я его не успел огреть как следует.

— Я ему, однако, насыпал соли на хвост, пусть теперь почешется! — пробурчал Черный Гаврило. — Эти немецкие пулеметы хорошо бьют, ничего не скажешь.

— Это ты, брат, хорошо бьешь, — похвалил его Лиян. — Если бы не ты да не твои руки…

Тут на Лияна опять накатило поэтическое настроение, и он начал декламировать — точь-в-точь как их ротный поэт Джоко Потрк:

Произнеся еще несколько строчек в том же духе, Лиян заглянул в свою торбу и, обнаружив, что его бутылка пуста, огорченно закончил:

— Будет, будет тебе чем промочить горло, — стал утешать его Гаврило. — Подходит к нам помощь — пролетарские отряды, теперь города будут падать один за другим, как спелые груши с дерева. Будет тебе там и ракия.

— Ай как здорово ты заливаешь! Из твоих бы уст да в Верховный штаб, из Верховного — в Оперативный краинский, из Оперативного — в штаб Второй краинской бригады, из него — в Бихач, из Бихача — в мою баклажку, а из нее — в мою глотку! — радостно закричал Лиян, на что Гаврило вытаращил глаза и изумленно пробасил:

— Ты смотри, как складно зачастил — точь-в-точь как бихачский судья. Он меня однажды засадил на два месяца в каталажку за то, что я съел чужого теленка и три-четыре курицы в придачу. Славный был ужин, я до сих пор облизываюсь, когда о нем вспоминаю.

— Ужин! — неожиданно подскочил повар. — Мне же давно пора готовить ужин для роты, а я с тобой тут болтаю. Боялся, как бы ты не заснул на наблюдательном пункте, вот потому я и пошел за тобой.

— Ты за мной увязался по другому поводу, потому что боишься просмотреть, когда появятся пролетарские отряды, и хочешь их увидеть первым, — хитро подмигнув, заметил великан. — Однако просчитался ты, дед, они еще далеко отсюда.