— Ш-ш-ш-ш! — шипит один из членов команды. Кто-то говорит ему о ребенке, и у матроса от испуга вытягивается лицо.
Женщина прижимает девочку к борту и заслоняет собой. Крик становится глуше, слабеет.
Со своего насеста слетает Келли и, приблизившись к матери с ребенком, подает мне знак.
Протолкнувшись к матери, трогаю ее за плечо. От прикосновения она вздрагивает.
— Дайте мне, — говорю я. — У меня она перестанет плакать; я умею. — Ободряюще улыбаюсь ей, но женщина пугается, словно я собираюсь выбросить ребенка за борт. Похоже, мать уже думала, что кто-нибудь из пассажиров может пойти на такое, поэтому сжимает девочку еще сильнее.
Я прикасаюсь мысленно, стираю страхи и недоверие к себе. Женщина расслабляется, ребенок умолкает на секунду, но потом кричит с новой силой.
Мать передает девочку мне. Я ничего не знаю о детях — полный ноль. Но принимаюсь баюкать ребенка, вызывая в голове вереницу успокаивающих, мягких и радостных мыслей, и это помогает — малышка умолкает.
Поднимаю глаза и вижу на лицах пассажиров все тот же страх и злость. Отвлекаюсь, и девочка, словно почувствовав через меня исходящую от них угрозу, открывает рот, чтобы закричать снова, но вдох получается судорожным, легкие переполняются, и вместо того, чтобы заплакать, она кашляет.
— У нее не абердинский грипп, она просто простудилась. Отойдите! — говорю я окружающим. Девочка снова кашляет, а потом затихает.
Люди вокруг смущенно шаркают ногами; им стыдно. Я отдаю ребенка матери.
Но очень скоро все забывают про девочку, патрули и эпидемию, от которой бегут, и даже про то, куда мы направляемся. Качка становится все сильнее. Судно переваливается с борта на борт; оно взлетает на гребень волны и проваливается, и так раз за разом.
Теперь мы больше боимся моря, чем чего-то еще.
20
20