Сначала все было нормально, но позднее, за несколько месяцев Батиста изменил свое отношение ко мне: его симпатия превратилась в неприязнь, неприязнь — в ненависть, а ненависть — в агрессию. Почему это произошло? Не знаю. Часто, когда я размышлял об этом, мне казалось, что он просто выбрал меня в качестве козла отпущения, чтобы, издеваясь надо мной, избавить остальных в нашей компании от страхов и сомнений юности. Однако, повторяю, я не знаю этого наверняка; единственный бесспорный факт — за короткое время я превратился из друга Батисты в его жертву.

Слово «жертва», конечно, звучит мелодраматично, но я предпочту скатиться в своем повествовании до мелодрамы, чем позволю себе допустить ложь. Батиста начал насмехаться надо мной. Его родным языком являлся каталанский, но он смеялся, когда я говорил по-каталански — не потому, что я говорил на нем плохо, а просто Батиста презирал тех, кто разговаривал на каталанском, не будучи каталонцем. Он смеялся над моей внешностью и называл меня Дамбо, потому что, по его словам, у меня были такие большие уши, как у этого диснеевского слоненка. Издевался над моей стеснительностью по отношению к девушкам, над моими «ботанскими» очками и «ботанскими» конспектами. Эти насмешки становились все ожесточеннее, мне не удавалось пресечь их, и мои друзья, поначалу лишь смеявшиеся над злыми шутками Батисты, в конце концов сами стали подражать ему. Вскоре слов стало мало. Батиста взял манеру якобы в шутку колотить меня кулаками по плечам или ребрам, ни с того ни с сего отвешивать оплеухи. Не зная, как реагировать на это, я смеялся в ответ и делал вид, будто отбиваюсь, пытаясь представить подобное обращение игрой. Так было вначале. Позднее, когда стало уже невозможно притворяться, что это было невинное развлечение, мой смех сменился слезами и желанием убежать. Ведь Батиста, еще раз подчеркну, делал все это не один: он являлся заводилой, подстрекателем, инициатором издевательств, а остальные мои друзья, за исключением Матиаса, который иногда пытался все же остановить его, тоже в этом участвовали, превратившись в свору. На протяжении многих лет я старался забыть то время, но недавно, напротив, заставил себя все вспомнить и заметил, что те эпизоды до сих пор прочно сидят в моей памяти, как нож, вонзившийся в тело. Однажды Батиста бросил меня в ледяной ручей, протекавший по парку Ла-Девеса. В другой раз, когда мы с нашей компанией находились в его гараже, мои друзья раздели меня и заперли голым на темном чердаке, где я долго глотал слезы, слушая доносившиеся снизу веселые крики, разговоры, смех и музыку. Однажды в выходные, когда я сказал родителям, что останусь ночевать в доме родителей Батисты в С’Агаро, ребята опять закрыли меня в гараже на Ла-Рутлья. Там я вынужден был провести в одиночестве и темноте, без еды и питья, почти сутки: с середины субботы до полудня в воскресенье. В другой раз, в конце учебного года, когда я уже избегал Батисту, он напугал меня так, что мне показалось, будто он хотел меня убить. Всей своей компанией, включая Каналеса, Эрреро и братьев Бош, они устроили мне засаду в туалете возле внутреннего дворика школы и опустили меня головой в унитаз, куда только что помочились. Экзекуция длилась, вероятно, несколько секунд, но показалась мне мучительно долгой. Все это время я слышал за своей спиной дружный хохот бывших товарищей. Продолжить?