Владимир по-своему понял и принял христианство, русифицировав его и сделав церковь своим верным помощником, по-своему расценил значение греческого духовенства на Руси и уготовил ему роль, которую это последнее никак не рассчитывало играть на Руси.

Вот почему Титмар Мерзебургский, не особенно любивший Владимира за то, что «он взял себе жену из Греции, по имени Елену (?), которая была обещана прежде Оттону III и коварно отнята у него», сообщает:

Владимир принял христианскую веру, которую он, однако, не украсил добрыми делами, ибо был безмерно чувственен и кровожаден, и причинил в особенности изнеженным грекам много вреда[668].

Владимир принял христианскую веру, которую он, однако, не украсил добрыми делами, ибо был безмерно чувственен и кровожаден, и причинил в особенности изнеженным грекам много вреда[668].

Какой вред причинял Владимир «изнеженным грекам», мы не знаем, но во всяком случае прибрать к рукам русского князя им не удалось, так как в первую очередь он был русским князем, а уж во вторую — христианином. И не князь собирался служить церкви, а эта последняя должна была служить ему. Это быстро поняли разочаровавшиеся в неофите греки, а его стремление заставить греков жить на Руси по-русски и считаться с русскими порядками, обычаями и нравами могло быть ими воспринято как попытка нанести им вред.

Все указанное привело к тому, что поведение и дела Владимира, так не вязавшиеся с представлениями греческих священников, с понятием о князе-христианине, крестителе целого народа, не попали на страницы летописи и если были зафиксированы в каких-либо погодных записях, то все же в летописных сводах были опущены или вымараны.

Зато народ правильно оценил дела своего «ласкового» князя и в былинах и сказаниях пронес его память через века.

Говоря о крещении Руси, нужно одновременно учитывать и вторую его сторону — укрепление феодальных отношений и княжеской власти. Церковь сама становилась крупным феодалом. Она обладала землями, на которых сидели и работали на пользу церкви всевозможного рода «церковные люди» (прощенники, задушные люди и др. «Церковного Устава» Владимира). В ее пользу Владимир дал «десятину по всей Русской земли в всех градах» с княжих доходов, с суда и торга. Церковь добивается иммунитета, и княжеские «мужи» не «вступаются» «ни в люди церковные, ни в люди их».

Феодальная церковь освящала феодальные порядки, так как «церковь являлась наивысшим обобщением и санкцией существующего феодального строя»[669].

Церковь проповедовала извечность деления на господ и рабов и требовала подчинения последних первым. «Рабы да повинуются господину своему», — проповедовалось в церкви. Церковь требовала смирения, обещая за кротость блаженство рая, а за строптивость угрожая муками ада. Проповедью, что у бедного отнимется, а богатому придается, она подчеркивала извечное деление на богатых и бедных, и эта проповедь, распространяемая с амвонов пышных, поражавших своим великолепием ум русской «простой чади» православных церквей, достигала определенных результатов. Она укрепляла авторитет древнерусских «господ» в глазах их «рабов», авторитет богатых в глазах бедных.