Как-то Варыш опять ворвался в подвальчик — и прямо к жене:

— Скажи, о чем ты думала только что?

Та и отвечала, чтобы вывернуться:

— Думала я о льве, что висит над нашей лавкой. Лапы у него крепкие, и много же в них, должно быть, силы.

Варыш поглядел вниз, на свой фартук, — и приуныл. Сам-то он был весь мягкий, как мякиной набитый. И взяла его ревность к жестяному цеховому льву.

— Вот я ему когти пообломаю и лапы велю обрубить! — выкрикнул он.

А Варышова ему на это, что с обкорнанным львом сраму не оберешься. Выбежали оба на улицу перед лавкой, да там и разругались. Варыш так и наскакивал на льва, а Варышова не давала до него дотянуться. Все же мыловарша настояла на своем, и лев остался как был.

Оставила она Варыша в мыловарне, пусть, мол, задыхается в щелочной вони, а сама пошла лить свечи. При этом, распаленная спором, она вздыхала так сильно, что студент услышал ее и вышел на балкон. Желая утешить мыловаршу, он негромко ее окликнул:

— Представьте себе, пани, будто я вас поцеловал.

Отвечает ему Варышова:

— Поцелуй этот жжет, словно воск, брызнувший из ковша.

Студент осмелел и воскликнул:

— Представьте себе, пани, что я вас обнял.

Варышова вздохнула:

— Я чувствую, бока мои тают, словно эта свеча.

Тут распахнулись двери, а в них стоит мыловар Варыш со вдовой Ледецкой. Ледецкая была старая карга, трижды пересохшая, четырех мужьев пережившая. В ту пору она донашивала траур по четвертому.

— Вдове свеча нужна, покойника своего помянуть, — говорит мыловар. — А в лавке нет подходящего товару.

Не успел он договорить, как Ледецкая вцепилась в свечу, что держала в руках мыловарша.

— Вот эта мне годится.

Сунула Варышовой три крейцера и ушла.