Егорец влетел в комнату рано утром, когда кандидат Кроль еще спал; заторопил, затормошил, задергал:

— Без дела я, господин кандидат, вовек бы вас не обеспокоил. Офицер в вас нуждается, господин кандидат. Приведи, говорит, мне такого человека, который бы лучше всякого доктора бумагу мне написал. Приведи мне, говорит, такого человека, которому скажу: весели господина корнета — и чтобы сразу девочки кругом. А я, говорит, час подожду, а как час пройдет, стрелять буду.

— А — позволь! — какую бумагу ему?

— А на бланке: контужен, мол, человек, извините, пожалуйста, и подпись — кандидат Кроль. Деньгу зашибете, господин кандидат, а офицер в Варшаве останется — вам для наживы.

Корнет Есаульченко спрятал бумаги в карман и стал перед круглым столиком, растопырив кривые ноги. Ворот тугого кителя был уже расстегнут.

— Садись. Не торчи! Пей!

— Я господину корнету не только бумаги… Я такие места знаю, что господин корнет закричит от восторга и побежит по улице. Будет господин корнет бежать и кричать в голос. А девочки…

Тут кандидат Кроль довел голос до шепота, и, пригнувшись к офицеру, помотал черной головой.

— А у господина корнета есть деньги, чтобы веселиться?

И длинная фигура кандидата прыгала на стуле, и пальцы на столе сплетались и расплетались.

— Есть.

— У господина корнета есть деньги, чтобы веселиться! И он пьет в этой комнате, когда вся Варшава для него построена?

Если покажется на Уяздовской аллее грязный лапсердак, то сгинет сей же час. Всякий брезгливо откинет носком ярко начищенного сапога спрятанную в лапсердак человеческую вонь, потому что создана она не для тонкого нюха отпускного офицера. Для офицера создано только то, что, напитав зрение, слух и желудок, рождает человеческую веселость. Белая панель, свиваясь в гудящую электрическую дугу, убегала из-под спотыкающихся ног корнета и кандидата. И уже задыхался Кроль, и стало ему трудно передвигать ноги, будто идет он по колено в воде. А корнет неутомимо гремел саблей впереди. — Ты, черт тебя, не знаешь, куда идти? Ты что говорил? Ты — обманывать офицера? — Но, позвольте, господин корнет… Зачем же? Знаю! Я такое место знаю… А вся Варшава для Кроля — одна цукерня. Больше ничего нет в Варшаве. — Веди, а не то… И в трепете повел Кроль офицера туда, где люди утопали в молочных ароматах и шоколадном пару. — Тут, господин корнет… Сейчас, господин корнет… И уже Мариша встала перед офицером: — Шоколаду пану? Корнет Есаульченко целовал ручку Мариши, и та ласково улыбалась ему, а на Кроля даже не взглянула. Офицер сунул кандидату сторублевку. Сторублевка упала на пол. — Поднимай! Бери! — Господин корнет… Это такое недоразумение… — Отстанешь ты или нет? И рука корнета уже полетела к эфесу. Дрожащим голосом Кроль произнес: — Это невеста моя, господин корнет… — Что? Корнет Есаульченко, обернувшись, заглушил шпорами и саблей все вокруг. Ступил шаг вперед. Кандидат Кроль сделал шаг назад. Еще шаг вперед — еще шаг назад. — Это невеста моя, господин корнет… Но зачем же, господин корнет, саблей в ухо? Я — раз, два! — деньги в кармане, и женился, господин корнет. Вам вредно волноваться, господин корнет. Господин корнет другую найдет. Прямо — раз, два! И кандидат Кроль отскочил от корнета, потому что кривая сабля засвистела в воздухе. — Прочь! И не дай бог попасть головой в сверкающий круг: покатится голова по полу, не допив шоколада. Тогда Мариша подбежала к офицеру: — И женщину пан ударит? Корнет Есаульченко размахнулся да так и остался, изогнувшись, как пересаженный на картину: высокий, горбоносый, в красных гусарских чикчирах и коричневом кителе. Потом вложил саблю в ножны и поцеловал ручку. — Прошу извинения. Я контужен, и иногда такое найдет, что… Кандидат придвинулся к офицеру и заговорил, оглядываясь, будто кто-то хватал его сзади за узкие вздрагивающие плечи. — Господин корнет… Мариша… Мариша сразу стала, как ведьма: волосы еще чернее и лицо еще белее. — Если ты еще одного слова раздашь… Вон! Сей же час вон! И присела к офицеру за столик. Кандидат Кроль поднял с пола сторублевку и вышел из кафе.