– Научиться считать и читать всегда пригодится, – выступила старшая из полудюжины стоявших у постоялого двора в ожидании остальных, заметив, как одна из девушек равнодушно пожала плечами в ответ на предложение Эммы. – Если мы не умеем читать и цифр не знаем, хозяйки нас обсчитывают и мы теряем в деньгах.

Девушка оживилась, другие тоже подошли послушать, и Эмму объяла дрожь при виде такого интереса, такой жажды знаний у совсем простых женщин. Да. Все верно: они очень отличаются от прислуги. Селение Орта располагалось над Барселоной, в долине, где протекало много речек и ключей, чем и воспользовались его жительницы, предоставляя обитателям большого города, богатым и не очень, возможность отдавать белье в стирку за умеренную плату. В Барселоне в немногих домах имелся водопровод, а даже если имелся, не везде были установлены мойки. Женщины Орты поняли свою выгоду и превратили селение, уже почти включенное в состав Барселоны, в огромную прачечную, которой сами управляли. Сотни женщин, и хозяйки собственных прачечных, и их родственницы, и просто поденщицы, стирали всю неделю от рассвета до заката, даже порой ночами, а по понедельникам и пятницам шли за семь километров в город, пешком, поместив узлы на повозку, если могли заплатить; потом разносили по домам чистое белье или собирали грязное, таская узлы на спине или на голове. Место сбора у них было назначено на Соборной площади, у постоялого двора вблизи от дома Каноников; там Эмма с ними и заговорила, оттуда они и отправятся обратно в Орту, как только соберутся все.

Эмма разглядывала десятки запряженных мулами повозок, готовых принять узлы с грязным бельем, которые скапливались в кузовах по мере того, как женщины, неся с собой свой груз, возвращались на Соборную площадь. Потом смотрела, как они уходят, вымотанные после целого дня беготни по городу. Их ждал семикилометровый подъем, а может быть, этой самой ночью они начнут распределять белье по семьям. Двести, триста женщин, может и больше, двигались длинными, нестройными рядами между десятками повозок, нагруженных бельем, и горожане расступались. У Эммы складывалось впечатление, будто этот исход опустошает Барселону. Однажды она сама поднимется в Орту уже с конкретными предложениями; так они договорились перед постоялым двором с женщиной постарше.

Забастовка каменщиков еще длилась, когда Эмма решила пойти проведать Хосефу. Они уже давно не видались. Эмма поджидала швею в час, когда та обычно шла отдать работу, узнать новости, купить еды. Эмма подошла к ней на улице. Они поздоровались тепло, будто дочка с матерью, немного прогулялись, и Эмма сообщила о своей беременности. Ни та ни другая не смогли сдержать слез. Потом поговорили об Антонио, о домике во дворе, о малыше… Эмма поделилась своими мечтами: несколько детей, много работы, а главное – упорная борьба за права рабочих и женщин. «А свадьба?» – поинтересовалась Хосефа. Молодая женщина пожала плечами: об этом они с Антонио не говорили. «Так не откладывай в долгий ящик, – посоветовала Хосефа, – пусть создаст семью». Они избегали упоминать Далмау, хотя призрак его витал над ними во время всей встречи; под конец Эмма стала расспрашивать о швеях. Пойдут ли они учиться в республиканские школы? Мать Далмау вспомнила дни, когда сама боролась за те же идеалы, преследовала те же цели. Образование было одной из самых важных, она сама тому живое доказательство: неграмотная дочь разнорабочих, она научилась чтению и счету, уже будучи замужем, вынашивая детей; потом изгнание и смерть супруга лишили Хосефу иллюзий и надежд и оставили с иглой и нитками: приходилось бороться исключительно за выживание семьи. Потом Далмау подарил ей швейную машинку…