– Не думаю, чтобы ты многого добилась от швей, – твердо заявила она. – Ты же знаешь: мы работаем при свечах, в темноте, за нищенскую плату. У женщин не будет времени… Между одной и другой рубашкой, одной и другой манжетой нужно позаботиться о детях, о муже, о хозяйстве: приготовить еду, убраться в доме. Мы – рабыни, Эмма, а рабыни пребывают в невежестве. Прислуга живет лучше, чем мы! В господском доме им дают кров и стол.

Швей тоже не защищал никакой профсоюз. Не существовало организации, которая объединяла и представляла бы их. Разбросанные по городу, лишенные профессионального самосознания и возможности вместе бороться за свои права, они зависели от воли посредников и хозяев предприятий, которые их эксплуатировали, назначая расценки и рабочие нормы по своему усмотрению.

За разговорами они вернулись вспять, и Хосефа проводила Эмму к тому месту, где посредник раздавал заказы и забирал готовые вещи.

– Только не говори, что я тебя привела, – попросила Хосефа, издалека указывая нужный дом. – Иначе я останусь без работы.

Опасение… даже страх в словах женщины, в которой Эмму восхищали честность, крепость духа и упорство, предварили тон тех бесед, какие Эмма завязала с парой швей.

Одна презрительно расхохоталась: «Учиться? Ты шутишь, наверное». Другая, истощенная, с желтым лицом и кругами под глазами, хотела ответить, но приступ кашля помешал ей. Да и потом говорила с трудом, будто дыхание и речь были не в ладу друг с другом. Бронхит, туберкулез? Эмма знала, что этими болезнями в основном страдают швеи, часами сидящие в зараженной атмосфере, среди миазмов, поднимающихся от гнилостной почвы старого города. Эта рано состарившаяся девушка выдавила из себя улыбку, ужасающе грустную. «Я бы рада, но времени нет», – сказала она и медленно, короткими шажками удалилась по узкой, темной улочке старого квартала. Когда вдали лишь намечался ее силуэт, остановилась и усталым жестом переложила в другую руку корзинку с заготовками, которые предстояло прострочить.

Эмма больше ее не видела. Весь этот день безрадостная улыбка швеи терзала ее. Эмма представляла ее дома, с детьми: определенно, у нее есть дети. Они и выпивают из бедняжки соки, то же самое – муж. Может, еще и мать, или старый тесть, или еще какой родственник, больной или калека; сколько их страдает, кое-как перебиваясь благотворительностью и заботами родни. Самоотверженные женщины! А она старается убедить их, привлечь к учебе. Эмма замотала головой, остановилась перед аудиторией, где уже ждали ученицы. Хорошо ли она поступает? Какое право имеет она вмешиваться в жизнь людей, кормить их фантазиями, сулить новый, прекрасный путь, по которому жестокая реальность им до сих пор мешала пойти?