Далмау весь задрожал, увидев Эмму из-за дерева, где затаился вместе с trinxeraires, на пустыре как раз напротив дома, в котором, как уверяла Маравильяс, Эмма жила: темного, обшарпанного здания с дешевыми, предназначенными для рабочих квартирами, куда они набивались в огромных количествах, если судить по гомону, доносившемуся с каждого этажа, словно из дьявольской музыкальной шкатулки. Далмау остолбенел при виде раздутого живота, но еще больнее было смотреть на потрепанную одежду, на грустное, осунувшееся лицо. Все в Эмме буквально кричало о бедах и невзгодах.

– Я же тебе говорила! – торжествовала Маравильяс. – Теперь она несет обед мужу на стройку, он там работает. Он – каменщик. Она каждый день ему носит обед. Видишь кастрюлю и буханку хлеба?

Далмау тупо кивал, весь во власти горестного изумления. Внутри у него будто разгоралось пламя, а по щекам катились слезы: с этой ли женщиной он делил любовь, мечты, радости, неповторимые моменты наслаждения, ее ли с восторгом изображал обнаженной? Он содрогнулся, увидев, как тяжело, неуклюже она ступает, по-утиному переваливаясь, широко расставляя ноги.

– Пойдем за ней? – предложила Маравильяс.

Далмау помотал головой и отвернулся, скрывая слезы. Куда Эмма приведет его, как не к мужу, которому несет обед, а Далмау не желал его знать, хотя в глубине души назревали противоположные чувства. Пока он раздумывал, Эмма удалялась. Ей, должно быть, холодно в этом изношенном пальтеце, которое не сходится на огромном животе, свисает по бокам, незастегнутое. Далмау чувствовал этот холод, все внутри у него оледенело. На мгновение задался вопросом, мальчик или девочка родится у Эммы, но тут же одернул себя. Какая ему разница, будет у каменщика сын или дочь? Он упустил свое счастье, не был настойчив, просил и умолял недостаточно. Потом не смел ничего предпринять, чтобы вернуть ее, а когда решился пойти в «Ка Бертран» после выставки портретов trinxeraires, будто дожидался успеха, чтобы подарить любовь, Эммы там уже не было.

Женщина шла враскачку, и это позволяло Далмау долго следить за ней взглядом. Мрачный, серый горизонт, к которому она направлялась, усиливал тоску и печаль. Все его подавляло. Закружилась голова, он оперся о ствол дерева. Сделал глубокий вдох: его лихорадило, не хватало воздуха. Далмау задрожал, объятый страхом. Как он мог допустить, чтобы Эмма дошла до такой крайности?

В этот вечер он не пошел на работу. Щедро заплатил Маравильяс и ее брату и отправил их на фабрику, передать, что сам ушел на стройку дома Льео-и-Мореры. Дон Мануэль порадуется, ведь Доменек одно за другим возводит великолепные здания, требующие огромного количества керамики. Далмау же отправился по кабакам Раваля, и образ Эммы, уродливой, несуразной, толстой, неуклюжей, всюду преследовал его, но шла она всегда впереди. К концу вечера он снял проститутку: нужно было избавиться от Эммы.