– Далмау помрет? – задумалась trinxeraire. – Помрет, конечно. Но кто тебе сказал, что я не помру еще раньше? Или ты? Прямо завтра: от тифа, туберкулеза, оспы… или навахой кто полоснет. Разве такое не случается каждый день? Помнишь Косматого? – спросила Маравильяс. Дельфин кивнул. Он знал, о чем пойдет речь, но позволил сестре продолжать. – Так вот, он вчера помер. А позавчера – та шлюшка, которая пряталась вместе с нами, помнишь? – Да, Дельфин и это помнил. – А третьего дня… – Она продолжать не стала. – Завтра, Дельфин, может наступить наш черед. Я хочу видеть шельму, по которой Далмау плачет; маэстро – самое хорошее, что случилось со мною в жизни. Просто видеть, ничего больше, – прибавила она. Мальчик недоверчиво хихикнул. – Не хочешь, не ходи.

– Она беременная, – заметил Дельфин, будто этот довод мог бы убедить сестру не причинять Эмме вреда.

– Уже, поди, родила.

Так оно и было. Эмма привязала младенца к груди большим платком, полностью скрывавшим малышку. Она несла обед Антонио на стройку, где, как вызнала Маравильяс, работал каменщик: возводили шестиэтажный дом в одном из переулков квартала Сан-Пере. Там было практически не пройти. Леса загромождали часть улицы, и без того узкой. Люди старательно обходили заготовленные стройматериалы: груды кирпичей, мешки с песком, штабеля досок… Одни кричали, другие ворчали, кто-то острил. Там и стояла Эмма вместе с другими женщинами, дожидаясь, пока прораб объявит законченной утреннюю смену и каменщики спустятся с лесов.

– И что теперь? – спросил Дельфин у сестры; они остановились в двух шагах, перед полуразрушенным домом на другой стороне улицы, как раз напротив стройплощадки.

«Что теперь?» – задумалась Маравильяс, глаз не сводя с Эммы. Девочка стояла так близко, что могла до нее дотянуться.

– Прочь с дороги, побирушка! – крикнул кто-то позади.

Маравильяс обернулась и увидела, что на нее надвигается телега с грузом досок для строительства. Ее тащил, дрожа от напряжения, огромный першерон, а возчик кричал и щелкал кнутом, иначе по переулкам старого города было не проехать.

«Ну, я тебе покажу», – подумала Маравильяс и вместо того, чтобы посторониться и пропустить телегу, сделала вид, будто споткнулась, а сама нарочно напугала коня, тряся перед самой его мордой тысячей своих одежек, словно пытаясь удержать равновесие и не попасть под копыта. Реакция последовала незамедлительно: испуганный конь прянул в сторону, туда, где стояли Эмма и другие женщины, которые тотчас же в страхе разбежались.

Маравильяс видела, как они убегали, перепрыгивая через горшки с едой, караваи хлеба и бурдюки с вином; девочка обернулась к брату и торжествующе расхохоталась; передразнивая женщин, она скакала, размахивала руками и делала испуганное лицо, пока ужасный грохот не привлек ее внимание: не только першерон врезался в стену, обратив в бегство жен каменщиков, но и телега последовала за ним, и одно колесо зацепилось за столб, удерживающий леса.