Фридман сделал хорошую ставку. Сидеть взаперти на цветущих гектарах Деревни всяко лучше, чем в ста тридцати закрытых квадратных метрах. Дети Тенгиза обожали, Фридочка с новым партнером спелась моментально, а Вероника Львовна в этом случае оказалась права: выбор профессии некоторые евреи Советского Союза совершали по умолчанию, а не по призванию. Дети Тенгиза воскресили быстро. У него просто выхода никакого не осталось – они настырно требовали жизни, а Тенгиз по природе своей был человеком ответственным и требованиям соответствовал.

Больше никаких странностей за ним никогда замечено не было; голое ничто, проводников и возвращение Зиты он более никогда не упоминал. Во всем остальном это был абсолютно адекватный и даже приземленный человек. Во всяком случае, так всем казалось.

В какой-то момент, а в какой именно, никто не знает, мадрих, никогда не покидающий Деревню, перестал вызывать удивление у коллег, и все привыкли. Им ведь это было на руку. Когда ненормальное слишком долго продолжается, его перестают замечать и принимают за данность.

Правда, никто не знал, сколько крови стоило Семену Соломоновичу выгораживание “невыездного” мадриха перед деревенской дирекцией и перед управлением самой программы “НОА”, когда объявился Антон Заславский с его экспериментальным проектом. Только Вероника Львовна знала. Теперь стало сложнее из-за отсутствия в стране родителей ребят из новой группы. Частенько Фридману приходилось работать за двоих, исполняя обязанности, которые Тенгиз выполнять не мог, например, встречать приезжающих, сопровождать в бесконечные поликлиники и больницы, на экскурсии, внешкольные мероприятия, волонтерства, в министерство внутренних дел, в штаб программы “НОА”. Фридочка сбивалась с ног, но никогда не отказывала в поддержке, и мадрихи местных детей – тоже. Что же касается самого Заславского, старого знакомого как Фридмана, так и Тенгиза еще со времен сбора апельсинов, то он не собирался никому из управления программы об этом докладывать. Но в скором времени выяснилось, что в этой программе ничего ни от кого невозможно скрыть. Да и не надо было: все оказались на удивление понятливыми, смирились и отказались от “еслибы”.

“Еслибы” служит людям на пользу тогда, когда событие можно изменить не в воображении, а в действительности. Эти удивительные частицы речи – слуги двух господ одновременно: высокой надежды и глубокого отчаяния. Но Семен Соломонович надежды не терял. Однажды он даже зарекся не покупать больше Тенгизу сигарет: ведь они были последним, что связывало его со внешним миром. И Фридочке, а также учителям и мадрихам местных строго-настрого запретил. А у детей просить о таком мадрих никогда бы не стал. Но у Тенгиза всегда находились свои неисповедимые обходные пути.