Семен Соломонович наливал лимончелло. Тенгиз отказывался пить. Семен Соломонович приносил тарелки с едой. Тенгиз отказывался есть. Семен Соломонович приносил воду в тазу, потому что во время траура запрещено купаться в проточной воде, но можно омыть лицо и руки.

Все зеркала в доме были занавешены простынями, и экран цветного телевизора тоже. Тенгиз не видел своего отражения – Семен Соломонович тоже.

Наутро все повторялось. Приходили соседи, друзья, знакомые, знакомые знакомых и друзья друзей. Несли килограммы еды и литры воды. Все хотели исполнить великую заповедь утешения скорбящих – ни у кого не получалось. Входя в дом, никто не говорил “мир вам”, и никто не отвечал “шалом”. Мира в этом доме больше не было.

В субботу Семен Соломонович предложил Тенгизу выйти прогуляться – в субботу даже во время шивы можно выходить из дома. Тенгиз отказался.

Шива закончилась в воскресенье. Был хамсин. Желтый тяжелый ветер-суховей дул на холмах, песок хрустел на зубах. Все встали с пола. Аня сняла разодранную черную рубашку, переоделась в синее платье. Эмиль вернулся в школу, Вероника Львовна – в агентство новостей. Люди продолжали приходить, но реже и только по вечерам. Еды стало меньше. В четверг стало еще меньше людей. В пятницу они снова нахлынули. В субботу Семен Соломонович предложил Тенгизу выйти прогуляться – Тенгиз отказался.

Пепельница переполнилась через край. Окурки разлетелись по полу. Пепел оседал на столах, на стульях, на книжных полках, на расчехленном телевизоре и на зеркалах, на руках и на бороде Тенгиза. Евреям запрещено бриться в течение тридцати дней скорби. Желтая пыль ложилась на лимонные деревья.

Аня приготовила хачапури, собрала окурки.

В воскресенье Семен Соломонович вернулся в Деревню. Тенгиз поднялся в комнату Зиты, сел на кровать, посмотрел на постеры рок- и кинозвезд, расклеенные на стенах, на разбросанные на столе тетрадки и учебники, на неубранный и раскрытый шкаф, на валяющуюся на полу расческу, на зеркало. Вышел. Спустился вниз. Сел на пол.

“Твой начальник звонил, интересовался, собираешься ли ты вернуться на работу”. Аня опорожнила пепельницу.

Тенгиз ничего не ответил.

Между обоими железным занавесом повисло “еслибы”. Эти каверзные частицы речи, изобретенные воображением, заставляют своих жертв тысячи раз проигрывать в голове иные варианты развития событий, которые в реальности изменить невозможно. Эти злополучные словечки мешают их жертвам смириться с тем, что есть, путая в сознании с тем, что могло бы быть.

В воскресенье Аня вернулась на работу. Она, как и все женщины, которые родились в Советском Союзе и не были филологами, работала учительницей музыки и преподавала фортепиано в консерватории.