Дюк опустил голову. Высвободил руку несчастного.

– Да простит тебя Господь, ибо я не в силах.

Поцеловал вассала и вышел вон.

Спустился в людские.

– Где кормилица?! – загремел страшным голосом.

Три женщины в полотняных платках выросли перед ним, будто из-под земли. Одна худющая, что твоя кляча, другая дородная, как осенний чернозем, а третья – белолицая и светлоглазая – живот большой и круглый, а запястья тонкие.

Подошел к третьей дюк, обеими руками обхватил тяжелые груди, твердые, как камни, взвесил на ладонях, будто на весах, смял, потянул к себе. Молоко просочилось сквозь грубую камизу, пятнами проступило на грязной ткани. Языком слизал дюк сладкий нектар, разодрал одежду, приник губами к черному соску, всосал молоко, облизнулся. Прижался пахом к давшему жизнь животу, потерся, поелозил, поласкался в теплом мякише. Замурлыкал довольно. Круглые глаза глядели на него несмышленно.

– Прочь!

Две остальные кормилицы бросились в разные стороны. Уложил дюк третью на каменный пол, отстегнул пояс, сорвал гульфик, стянул с себя шоссы и брэ, задрал женщине юбки, впился пальцами в спелый живот и вошел во врата жизни.

Закричал дюк от блаженства. Вскрикнула кормилица от удивления. Забились оба друг в друге. Струями брызнуло молоко, окропило лицо владыки Асседо.