Я поспешила за ней.

– Берта! Подожди, я хочу поговорить с тобой. Что ты там делала?

Её поза изъявляла покорность: руки сложены, голова опущена. Вполголоса она сказала:

– Я могла бы помочь тебе ухаживать за мужчиной, ситт. Этого маловато, чтобы выразить свою благодарность, но я искусно выполняю женскую работу.

Казалось, она сознательно отбросила своё европейское наследие. Голос, манера, речь с каждым днём всё больше и больше становились принадлежащими египтянке. Естественно, меня это крайне раздражало.

– Нет работы, которую женщина не может выполнить, – ответила я. – Как-нибудь мы побеседуем с тобой об этом, Берта. И ты поможешь мне ещё лучше, если пороешься в памяти. Всё, что ты помнишь, может иметь значение, даже если выглядит бессмысленным.

– Я пытаюсь, ситт, – пробормотала она.

– И не называй меня ситт! Говори «мисс Пибоди» – язык не сломаешь. Идём. Сейчас пострадавший не испытывает необходимости в тех услугах, какие ты в состоянии предоставить.

Странный забавный звук сорвался с её губ. Я решила, что это был сдавленный кашель, потому что ни одно из моих слов не могло спровоцировать смех.

К тому времени, как мы собрались на ужин, Кевин уже снискал расположение Рене и Чарли. Не знаю, как он справился с Рене, но сердце Чарли он завоевал, демонстрируя страсть к автомобилям.

– Это дорога в будущее! – восторженно восклицал Кевин. – Двигатель внутреннего сгорания Даймлера[218]...

– А как вам Панар[219]? – прерывал его Чарли. – Коробка передач с передвижными каретками…

Они продолжали сыпать непонятными словами вроде «муфты» и «шестерни», а Берта повисла на плече у Рене, а Эмерсон бесстрастно глядел на всех нас, а я... Я смотрела на Эмерсона. Казалось, он очень нервничал, но я не видела причин, почему это должно отпугивать меня.

Он почти не разговаривал со мной после той захватывающей стычки в гробнице, за исключением того момента, когда раздражение по поводу появления Кевина преодолело его сдержанность. Сначала я была слегка обескуражена извинениями и последовавшим молчанием; я достаточно романтична, и надеялась, что эти страстные объятия разорвут узы, удерживавшие его память в рабстве. Правда, Шаденфрейде заявлял, что в реальной жизни такого не случится, и предостерегал меня, причём весьма решительно, против подобной процедуры. Видимо, врач был прав.

Однако, когда я вспомнила об этом инциденте, то почувствовала некоторый подъём настроения. Случившееся можно было интерпретировать как значимый шаг вперёд к тем отношениям, которые я, согласно инструкциям врача, пыталась воссоздать. Раздражение сменило первоначальное безразличие Эмерсона; теперь он был достаточно заинтересован в том, чтобы следить за мной или рисковать собой ради моего спасения. Согласна: он сделал бы то же самое для Абдуллы или любого другого, но никакая комбинация облегчения и гнева не заставила бы его вести себя с Абдуллой так, как он повёл себя со мной.