Бездетные браки 9 г. до P.X

Бездетные браки

9 г. до P.X

Несмотря, однако, на процессы и скандалы испорченность повсюду распространялась. Овидий, написав несколько вымышленных писем любовников, известных в истории и легенде, осмелился составить на глазах у lex Iulia настоящее «руководство к совершенному прелюбодеянию» — свою Ars amatoria. Но открытое неповиновение и явное возмущение против великих социальных законов 18 г. не так опасно компрометировали дело Августа и консервативную реставрацию, как некоторые формы лицемерного и ненаказуемого неповиновения, которые оскорбляли дух законов, скрываясь под точным соблюдением его буквы.

Lex de maritandis ordinibus, наказывая безбрачие, принуждал большинство римских граждан к браку; но никто не предвидел, что гражданский эгоизм высших классов найдет средство презирать закон в самом браке, отказываясь иметь детей. Особенно во всадническом сословии, т. е., мы сказали бы теперь, в зажиточной буржуазии, бездетные семьи становились все многочисленнее. Жизнь делалась более утонченной; хотели пользоваться всеми удовольствиями, доступ к которым египетская цивилизация открыла всем классам; эгоизм особенно возрастал в тех семьях, которые были зажиточны, но не владели очень крупными состояниями и не могли бы жить с комфортом при увеличении членов семьи. Несмотря на возрастающее благосостояние в Риме было долгов больше, чем должно было быть в хорошо управляемом государстве.[299] Поэтому масса людей была вынуждена или принести в жертву своим детям наслаждения, соблазн которых повсюду теперь был так силен, или, напротив, им приходилось жертвовать своими детьми в угоду удовольствиям, убивая в зачатке потомство, которое должно было бы продолжать их во времени, и покорно погибая навсегда в конце своего существования для того, чтобы свободнее наслаждаться кратким мгновением жизни. И всего чаще избирали второе решение. Всадническое сословие быстро уменьшалось, и те, кто заботился об общественном благе по мере увеличения зла, все более сожалели, что закон о браке не привел к лучшим результатам.[300] Целью его, действительно, было не принуждать мужчин и женщин жить под одной кровлей и разделять одну и ту же постель, а давать республике людей. Если бы угасло всадническое сословие, то усохли бы самые корни аристократической конституции, ибо сенаторское сословие пополнялось из всадников. Необходимость в многочисленном всадническом сословии по мере роста империи и уменьшения сенаторской знати даже возрастала, так как во всадническом сословии можно было иметь более обширный выбор гражданских магистратов и офицеров для легионов. По-видимому, уже в эпоху Августа все кавалерийские части, набираемые между варварскими подданными, были под началом членов всаднического сословия.[301] Правителей Египта и Норика и значительное число прокураторов, которые должны были наблюдать за сбором податей в его провинциях, Август выбирал также из всадников. Всадническое сословие делалось, так сказать, второй, резервной, знатью, которая могла бы поддержать аристократическую конституцию, если бы первая знать слишком ослабла. Когда сенаторское сословие с каждым днем теряло свою энергию, все возлагали свои надежды на всадническое сословие, менее пресыщенное почестями и богатствами, чем первое, и чье гражданское рвение могло быть возбуждено честолюбивым стремлением достигнуть высшего положения и увеличить свое богатство государственной службой. Если же всадническое сословие, в свою очередь, угаснет в добровольном бесплодии, что сделается с государством? Где найти вождей для легионов и для корпусов вспомогательных войск? Поэтому проникновение гражданского эгоизма из маленькой сенаторской олигархии в низшие и более широкие слои общества было очень важным вопросом.

Смерть Друза 9 г. до P.X

Смерть Друза

9 г. до P.X

Многие поэтому начали говорить, что нужно реформировать lex de maritandis ordinibus так, чтобы он карал не только безбрачие, но и добровольное бесплодие браков. Но зло не было еще достаточно тяжелым для того, чтобы явилось желание немедленно действовать. Довольствовались наблюдением его, обвинением друг друга и предложением проектов. Август тем временем отправился летом в долину По, быть может, для свидания со своими двумя легатами, сражавшимися в Паннонии и в Германии, и прибыл в Тицин (совр. Павия). Здесь в августе он получил ужасное известие: 13-го числа Друз, находившийся со своей армией в месте, которое историки тщетно искали много столетий, упал с лошади и сломал себе ногу.

Не будучи более в состоянии командовать армией и не смея доверить ее посреди вражеской территории никому из своих офицеров, Друз остановился, построил лагерь и послал вестника просить у Августа прислать ему другого генерала, который мог бы отвести обратно легионы, если его выздоровление затянется.[302] К счастью, незадолго до получения этого дурного известия в Тицин прибыл Тиберий, покинув Паннонию, в этот год более спокойную, чем обыкновенно.

Без эскорта, с одним проводником, не останавливаясь ни ночью, ни днем, Тиберий перешел через Альпы и без остановок проехал около 200 миль.[303] Он прибыл вовремя только для того, чтобы последний раз обнять своего брата. В тридцать лет, на вершине счастья и славы, молодой любимец богов умирал, без сомнения, от своей раны;[304] он не подозревал всей непрочности дела, за которое умирал, и не видел в своей агонии тучи скорби и позора, которая скоро должна была омрачить гордую судьбу его фамилии. Смерть Друза для всей Италии была национальным трауром; его потерю оплакивали даже в самых отдаленных деревушках. Не будучи в состоянии бороться против судьбы, потрясенная нация хотела по крайней мере выразить свою скорбь в бесконечной процессии, сопровождавшей останки Друза от его смертного ложа в Германии до погребального костра в Риме. Гроб до зимних лагерей несли на своих плечах центурионы и военные трибуны; потом от зимних лагерей его несли декурионы и знатные люди колоний и муниципий, явившиеся для исполнения этой благочестивой обязанности.[305] Тиберий все время шел впереди пешком в знак траура.[306] Небольшой отряд со своим священным и печальным грузом перешел таким образом через Альпы, спустился в долину По, встретил в Павии опечаленных родственников и вместе с ними зимой отправился по дороге в Рим, приветствуемый по пути жителями, отовсюду собиравшимися, чтобы сказать последнее прости смертным останкам молодого человека, и депутациями городов, являвшихся выразить свое соболезнование Августу и Ливии.[307] Похороны в Риме были совершены с грандиозной торжественностью в присутствии всего сената, всего всаднического сословия и бесчисленного числа граждан.[308] Тело было выставлено на форуме между статуями Клавдиев и Ливиев; там Тиберий произнес надгробную речь, и всадники отнесли потом тело на Марсово поле, где был зажжен погребальный костер, скромный и печальный, совершенно отличный от погребального костра Цезаря.[309] Август, в свою очередь, произнес похвальную речь в честь умершего во Фламиниевом цирке; он советовал молодым людям следовать примеру Друза; в взволнованных словах он высказал надежду, что два усыновленных им сына Агриппы будут подобны Друзу, и просил у богов, чтобы они позволили ему умереть, подобно Друзу, охраняя республику.[310] Сенат постановил, чтобы усопшему были возданы многочисленные почести и чтобы ему дали титул Germanicus, который должен был оставаться наследственным в его фамилии. Ливии сенат предоставил все привилегии, на которые имели право матери троих детей, хотя у нее их было только двое.[311]

Тиберий и новое поколение

Тиберий и новое поколение

Так умер и был погребен Друз. Август оплакивал его дольше и более горько, чем Италия, и не только вследствие отеческого чувства. Со смертью Друза он терял то орудие, которое нелегко можно было заменить. Прогрессирующее падение сената делало то, что Август все более и более был вынужден прибегать к помощи своих близких родственников и интимных друзей, особенно в делах внешней политики, требовавшей известной преемственности еще в большей мере, чем требовала ее внутренняя политика. В прекрасные времена аристократии сенат со своим единством, твердостью, своей монументальной прочностью и своим престижем, даже довольно часто совершая ошибки, мог с успехом вести преемственно внешнюю политику. Он имел удачу во всех своих предприятиях, несмотря на ежегодную смену проконсулов и пропреторов, бывших исполнителями его дипломатических и военных планов, хотя наряду с выдающимися людьми он пользовался людьми средних способностей или даже ничтожными. Как только появлялась тогда необходимость быстро исполнить трудное дело, в собрании всегда находилось несколько сенаторов, хорошо знавших его, которые могли быстро припомнить прецеденты, внимательно изучить ход событий, объяснить дело своим товарищам, заставить их выбрать подходящий план действий и выполнить его с достаточной энергией. Теперь сенат, напротив, был поражен неизлечимою апатией, не мог даже собраться в достаточном числе и доверил Августу всю внешнюю политику, не чувствуя более ни желания, ни силы руководить ею. Август поэтому опять находился почти один на один с темным будущим; ему одному приходилось разгадывать его ужасные загадки и вносить во внешнюю политику ту непрерывность, которая является ее душой. Слабый и бессильный несмотря на весь свой авторитет, он один должен был принимать на себя вместо сената все неудачи и опасаться быть увлеченным катастрофой. Этот человек не мог поэтому ежегодно менять людей, служивших его орудиями, и употреблять их, как способных, так и неспособных; он был вынужден искать лиц с возвышенным умом и крепкой волей, желать, чтобы путем долгой практики они сделались способными вести самые трудные дела внешней политики и разделять ответственность, слишком тяжелую для него одного. Но найти таких сотрудников для европейских провинций, а особенно для Германии, было очень трудно. Пребывание в этих холодных, варварских и нецивилизованных странах было менее приятно, чем пребывание на Востоке в богатых странах со старинной цивилизацией. Уже задача Цезаря в Галлии быта гораздо труднее и тяжелее задачи Лукулла и Помпея на Востоке, а теперь германская, паннонская и иллирийская политика, которой развитие Галлии придавало такое значение, требовала от римской аристократии гораздо большего самопожертвования, чем его нужно было для восточной политики. Но гражданское самопожертвование было добродетелью, которой всего более недоставало новому поколению. Трудно было найти молодых людей, желавших провести долгие годы вдали от Рима, чтобы постоянно заниматься сражениями или переговорами с неприятелем и заботливо извещать Августа о ходе событий. Август имел счастье встретить двух из них, Тиберия и Друза, в своей семье, и вот завистливая судьба похищает у него Друза. Теперь во всей германской, галльской, иллирийской и паннонской политике он мог рассчитывать только на Тиберия. Но если Тиберий как опытный генерал стоял наравне с Друзом, то он был гораздо менее приятен и популярен, чем его брат. Это было новое затруднение, которое приходилось учитывать при столь запутанном положении. Теперь, когда Рим предпринимал завоевание Германии, нужно было, чтобы глава республики, бывший и главою армии, был опытным военным, хорошо осведомленным о положении дел в Германии. После смерти Друза Тиберий становился поэтому не только главным сотрудником Августа, но первым лицом в империи после принцепса и его вероятным преемником.