Глава VII Ссылка Юлии
Глава VII
Ссылка Юлии
Отъезд Тиберия
Отъезд Тиберия
Решение Тиберия сильно встревожило Августа. Что должно было случиться без Тиберия с германской политикой? Август сделал все, что было в его силах, чтобы отвратить Тиберия от его проекта; он поручил его матери упросить его изменить свое решение; он жаловался в сенате, что все его покинули; он лично упрашивал его.[350] Но Тиберий остался непоколебимым. Август, наконец, объявил, что не позволит сенату дать ему разрешение уехать, в чем он нуждался в качестве товарища Августа. Тиберий в ответ заперся у себя дома и угрожал уморить себя голодом. Прошел день, потом другой, третий, наконец, на четвертый день Август разрешил сенату дать ему позволение ехать, куда он хочет.[351] Тиберий тотчас же отправился в Остию, где, обняв самых близких из своих друзей, сел как частное лицо с небольшим числом друзей и слуг на корабль и отплыл на Родос.[352]
Притязания и ошибки боровшихся партий 6 г. до P.X
Притязания и ошибки боровшихся партий
6 г. до P.X
Тиберий, глубоко оскорбленный в своем самолюбии, чувствуя отвращение к Юлии и к своим современникам, с которыми не имел ничего общего, в тридцать шесть лет покинул Рим и свое высокое положение, чтобы возвратиться в частную жизнь. Август, со своей точки зрения, имел основание жаловаться на его поведение. Если Тиберий был оскорблен нападками своих врагов и оказанными Гаю почестями, то разве Август не дал ему достаточного удовлетворения, представив ему доказательство своего безграничного доверия? Почему же на нем и на республике хочет он отомстить за нанесенные ему другими оскорбления? Этот герой консерватизма, новый Катон Цензор, показывал, что и он не вполне свободен от того всеобщего эгоизма, который так легко жертвовал общественным благом ради личного интереса или самолюбия. С другой стороны, Тиберий, в свою очередь, имел основание жаловаться, ибо в положении, в которое поставили его Юлия и Август, было невыносимое противоречие.
Мог ли он упрекать других за их неумеренную роскошь, когда Юлия давала своим примером вкус к роскоши римским дамам? Мог ли он терпеть прелюбодеяние в своем доме и подавлять его в чужих домах путем строгого применения legis de adulteriis? Мог ли он протестовать против падения республиканских учреждений и сносить народное безумие, желавшее дать консульские фасции ребенку? Ненавидевшие его молодые современники, Neonepoi, действительно, были бы вправе тогда насмехаться над ним. Тиберий не мог рисковать потерять авторитет и славу, приобретенные столькими годами терпеливого труда и безупречной нравственности, только потому, что Август противился наказанию преступления своей дочери и не умел оказать сопротивление партии, желавшей безумными почестями развратить Гая Цезаря. Август, в общем, также пренебрегал общественным интересом ради оппортунизма, которого Тиберий не мог допустить.
Последствия отъезда Тиберия
Последствия отъезда Тиберия
Дух эпохи был полон столь неразрешимых противоречий, что каждый был принужден действовать более или менее против исповедуемых им учений и во всех политических и социальных столкновениях обе противоположные точки зрения могли быть оправдываемы. Но если Тиберий не был виновен в разрыве, то следствия его отъезда были особенно гибельны для него и его партии. Его решение имело действие, как раз противоположное тому, на которое он рассчитывал; главную выгоду оно принесло его врагам, партии Юлии, Гая Цезаря и молодой знати, которые, разом освободившись от своего самого страшного противника, оказались, к своему великому изумлению, победителями по всей линии и господами поля битвы.
В решении Тиберия общество увидало преимущественно месть Августу, вознегодовало против него[353] и возложило на него всю ответственность за разрыв. Заблуждение было тем легче, что общество никогда в точности не было осведомлено об истинных мотивах этого отъезда.[354] Впрочем, если Тиберий думал своим отъездом произвести давление на общественное мнение и доказать, что он необходим, то он весьма неудачно выбрал для этого время. Горячий боец традиционализма оставлял государство в наиболее критический момент, коща после двадцатилетнего ожидания стремление к более либеральному, более щедрому и менее консервативному правительству дошло до наивысшего напряжения.
Отъезд Тиберия и его разрыв с Августом ускорили уже давно подготовлявшийся взрыв. Раздраженный поступком Тиберия, озабоченный необходимостью дать какое-нибудь удовлетворение новым течениям, Август обратился к партии Юлии и молодой знати. Консервативная партия быстро потеряла под собой почву. Идеи и стремления молодого поколения, так долго сдерживаемые, повсюду одерживали верх. Они, как тридцать лет тому назад консервативные идеи, сделались модными в сенате и в комициях. Молодой Цезарь очень скоро сделался идолом толпы. Италия обращала свои взоры на него, а не на тот отдаленный прекрасный остров Эгейского моря, где лучший полководец своего времени поселился в качестве частного человека, имея только дом в городе и виллу в его окрестностях.[355] Дождь почестей полился на Гая. 1 января или, во всяком случае, в один из первых дней 5 г. Август в торжественной церемонии на форуме представил его народу; сенат дал ему право присутствовать на своих заседаниях и банкетах;[356] всадники не хотели показать менее усердия и назначили его первым декурионом первой Turmae, дали ему титул princeps iuventutis и поднесли ему серебряные копье и щит.[357] Понтифики приняли его в свою коллегию.[358] На этот раз Август не противился. Так как Тиберий, единственный серьезный человек консервативной партии, покинул ее, то к чему ему сопротивляться этому популярному течению, возраставшему с каждым днем? Он раздражил бы этим общество, а взамен получил бы только бесплодное одобрение нескольких аристократов, упрямых в своих устарелых предрассудках. Скоро преклонение перед Гаем, господствовавшее в Риме, охватило всю Италию;[359] всюду ставили статуи и надписи в воспоминание того, что он был избран консулом в четырнадцать лет, чему не было прецедентов.[360]
Возрастающие расходы и распущенность 5 г. до P.X
Возрастающие расходы и распущенность
5 г. до P.X
Результат нового направления не замедлил сказаться в администрации. За строгой экономией последовал период щедрости. Увеличили суммы, назначенные на покупку хлеба для Рима;[361] увеличили расходы на общественные работы и народные спектакли в тот момент, когда бюджет с трудом мог выдерживать тяжелое бремя военных издержек, все возраставших. Войны против бедных варваров западных провинций требовали больших расходов и приносили мало выгоды; по военному закону, поспешно и с большой непредусмотрительностью утвержденному в 14 г., было необходимо покрывать ежегодно расходы, связанные с роспуском шестнадцатой части армии. Это был очень большой расход, хотя его и старались уменьшить, продолжая срок службы долее шестнадцати лет,[362] Наконец, стремление к наслаждению, распущенности и даже развращенности быстро охватило высшее римское общество, почти повсюду истребляя последние остатки традиционалистического духа, пробужденного тридцать лет тому назад гражданскими войнами.
Юлия была главой этого нового направления умов. Красивая, умная, образованная, любившая литературу, совершенно свободная, с тех пор как изгнали из Рима Тиберия, и всецело руководимая Семпронием Гракхом, Юлием Антонием и их друзьями, встречая со стороны элегантной, образованной аристократии лесть и ухаживание, как и ее муза-вдохновительница, Юлия внесла в старое римское женское общество, олицетворявшееся в строгой Ливии, светскость, элегантность, роскошь, удовольствие, фривольность, чувственность и скептицизм. Несмотря на предупреждения своего отца она тратила без счета деньги, заботилась о своей красоте и носила одежды, более красивые, чем традиция позволяла носить серьезной матроне. Она не боялась показываться окруженная своими молодыми друзьями в театре, где народ мог созерцать прошедшее и будущее, видя Ливию всегда в сопровождении почтенных и важных сенаторов, а Юлию — сопровождаемой толпой элегантной, шумной и дерзкой молодежи.[363] Она, как кажется, благосклонно принимала ухаживания не только Семпрония Гракха, но и других лиц, например Юлия Антония.[364] И пример Юлии действовал на колеблющиеся умы сильнее угроз законов или предписаний магистратов. Если так много позволяла себе дочь самого принцепса, то почему отказываться от этого другим дамам? Сам Август, казалось, не имел ничего против, раз позволял так поступать дочери. Таким образом, за строгостью предшествующих лет последовала новая распущенность; общество, уставшее от скандалов и от усиленных призывов к строгой жизни, снова вернулось к снисходительности; Кассию Северу не удавалось более добиться чьего-нибудь обвинения. Судьи все покрывали своей снисходительностью;[365] законы против роскоши и другие законы, которые должны были заставить аристократию соблюдать свои обязанности, потеряли силу; во всех классах страсть к наслаждениям и роскоши сделались заразительной и непреодолимой. Римская чернь, которую было уже трудно снабжать хлебом, начинала требовать бесплатной раздачи вина.[366] Овидий, модный поэт, давал свободный полет своей сладострастной фантазии. Красивая и щедрая прелюбодейка Юлия и неопытный и фривольный юноша Гай Цезарь сделались идолами космополитической римской черни.[367] Дочь Августа и сын Юлии олицетворяли в ее глазах правительство будущего, правительство, более щедрое, менее строгое, которое делало бы большие расходы и раздавало бы деньги, хлеб, вино, игры. Часть средних и высших классов еще была привязана к старым пуританским традиционным идеям, но что могла она сделать теперь, когда общественное мнение так глубоко изменилось, а правительство благодаря Августу склонно было к политике примирения? Доведенная до бессилия, она могла только злобно протестовать против всего и против всех и жаловаться, что Тиберий, самый выдающийся римский генерал, благодаря легкомысленной женщине был принужден заниматься литературой и философией на Родосе. В числе протестовавших так должна была быть и Ливия: если она не совершила с целью вновь открыть Тиберию ворота Рима всех тех преступлений, в каких обвиняет ее традиция, то все же она не могла не желать возвращения своего сына, человека, являвшегося представителем ее идей и идей ее фамилии, и не бороться со своей снохой по мере сил. Но в данный момент маленькая кучка друзей Тиберия и поклонников традиций, несмотря на помощь Ливии, могла только рисовать самыми мрачными красками испорченность эпохи и втихомолку распространять самые отвратительные слухи о главных лицах противной партии, а особенно о Юлии. Всего вероятнее, именно в этот момент начали складываться те позорящие ее легенды, которые нашли доступ на страницы истории. Если верить друзьям Ливии и Тиберия, Юлия была настоящим чудовищем: ее любовникам не было числа, ее ночные оргии были неописуемы; она захотела одной ночью отдаться любовнику у подножия ростр, т. е. той трибуны, с которой ее отец предложил lex de adulteriis; она возлагала венок на голову статуи Марсия каждый раз, как брала нового любовника; наконец, она выходила ночью на форум одетая проституткой, преследовала там молодых людей из народа и отдавала свои ласки за самую низкую плату.[368]