Германик, Агриппина и Клавдий
Германик, Агриппина и Клавдий
Германик и Агриппина образовывали примерную чету, напоминавшую римлянам Друза и Антонию. Германик был любезен, великодушен, готов, подобно аристократам прежних времен, защищать в судах дела самых незнатных плебеев с упорством и замечательным красноречием; он давал молодежи прекрасный пример деятельности, гражданского усердия и чистых нравов.[510] Агриппина была верной супругой и матерью многих детей; она презирала роскошь и бесполезные расходы и гордилась, даже чрезмерно гордилась, своим мужем, своими детьми, своими римскими добродетелями. Они уже имели сына и намеревались соблюдать lex Iulia de maritandis ordinibus с поистине примерным усердием. У его младшего брата, Клавдия, который, постоянно больной с самого детства, казалось, должен был остаться идиотом, ум с годами развился, но странным и односторонним образом, подобно дереву, выпустившему только одну, очень длинную, но кривую и чудовищную ветвь. Клавдий имел склонность к разным наукам, к литературе, красноречию и археологии.[511] Тит Ливий советовал ему даже заняться историей,[512] и однако во всех практических, даже самых простых, делах он давал доказательство своей неизлечимой глупости; он до такой степени был неспособен усвоить себе элементарные правила жизненного приличия, что Август, так спешивший представлять публике и подготавливать к магистратурам своих сыновей и внуков, был вынужден прятать его.[513] Если ему случалось принимать участие в банкете, празднике, церемонии, каком-нибудь собрании, он всегда делал какую-нибудь глупость, вызывавшую у всех смех.[514] Всегда посреди своих книг он был так неловок и робок, что был игрушкой в руках своих слуг, учителей и вольноотпущенников. Несмотря на его легковерие, его образование было очень трудной задачей, ибо и наказания и лесть были одинаково бессильны внедрить самые простые понятия в его ум, который, однако, усваивал сложные и трудные идеи. Слабого здоровья, но почти животной прожорливости и чувственности, Клавдий был для всей своей семьи печальной загадкой. «Когда он будет самостоятельным, — писал Август Ливии, — благородство его ума обнаружится перед всеми», а в другом письме: «Пусть я умру, Ливия, если когда-нибудь испытаю большее удивление! Я слышал декламацию Клавдия, и она мне понравилась. Я не думал, что человек, обычно выражающийся столь дурно, мог так хорошо говорить публично».[515] Клавдий, следовательно, не был дураком, но его ум был несовершенен и неуравновешен, как ум некоторых эпилептиков. Это был один из тех ученых, которые, глупые и смешные в своих сношениях с другими людьми, могут выказывать ум и оригинальность, когда заберутся в какой-нибудь уединенный уголок обширного мира идей, имея единственное соприкосновение с человеческим родом в лице кухарки, приготовляющей им их пищу. К несчастью, если теперь легко поместить такого ученого в университет, то совершенно неудобно было выносить его присутствие в доме Августа, где искали администраторов и воинов, способных делать историю, а не учеников Тита Ливия, которые могли бы писать ее. Поэтому в ожидании исправления Клавдия оставляли в стороне, доверив его воспитателю, который, по-видимому, не жалел для него побоев. Однако, если Клавдий и был туп, он никому не мешал и его можно было держать в доме, Агриппа же Постум, как представляется, напротив, с годами помимо тупости приобретал и грубость; он не хотел ни учиться, ни заниматься ничем серьезным. Он тратил время в смешных удовольствиях и проводил, например, целые дни в рыбной ловле. Он имел отвращение к своей теще Ливии, оскорбляя ее ужасным образом и обвиняя, что она по соглашению с Августом украла наследство его отца.[516] Его сестра Юлия, вышедшая недавно замуж за одного римского вельможу, Л. Эмилия Павла, имела внушавшее беспокойство сходство со своей матерью. Она любила литературу и молодежь, любила также роскошь и беззаботно тратила свое состояние на постройку пышного дворца, сооруженного вопреки всем законам против роскоши, изданным Августом.[517] Овидий принадлежал к кружку ее друзей. Напротив, сын Тиберия Друз, женившийся на Ливилле, сестре Германика и Клавдия, был серьезный молодой человек, хотя иногда уступал вспышкам своего слишком горячего характера.
Трудность положения Тиберия 6 г. по P.X
Трудность положения Тиберия
6 г. по P.X
Аристократия, столь добродетельная и порочная, состоявшая из очень противоречивых тенденций и характеров, и всадническое сословие, или, употребляя современный термин, буржуазия, отчасти недавнего и разнообразного происхождения, очень невежественное и стремившееся более эксплуатировать мировое господство Италии, чем сносить бремя, необходимое для сохранения этого господства, были слишком недостаточными и не внушавшими доверия орудиями в руках правительства. Действительно, несмотря на значительные услуги, оказанные Тиберием в течение полутора лет, общество продолжало чувствовать к нему отвращение и более чем когда-либо отказывалось почтить его свои доверием. Закон 4 г. и предложение о новом обложении податью заставляли вновь страшиться того, чтобы Тиберий не сделался преемником Августа. Италия, т. е. зажиточные, влиятельные и благонамеренные (или если угодно — злонамеренные) классы, менее заботилась о римском могуществе в Германии или безопасности отдаленной рейнской границы, чем о lex caducaria, который должен был войти в применение приблизительно в конце года, или о налоге, которому хотели подвергнуть наследства. При таких условиях самое горячее и возвышенное честолюбие должно было скорее довольствоваться тем, чтобы предупредить зло, чем чтобы стремиться сделать много добра. Один, непопулярный, поддерживаемый только немногими друзьями, подавленный событиями, вынуждавшими его к немедленным действиям, Тиберий не имел ни времени, ни средств возобновить старый аппарат римского правительства. В начале 6 г. Тиберий должен был немедленно уехать из Рима для выполнения плана, задуманного против Маробода и состоявшего во вторжении в Богемию двумя армиями.
Одна под начальством Гая Сенция Сатурнина, консула 4 г., должна была идти с Рейна от Майнца и двигаться к востоку через леса хаттов; другая, паннонская, армия под личным начальствованием Тиберия должна была из Карнунта на границах Норика двигаться на север.[518] Нельзя сказать, намеревался ли Тиберий разрушить царство Маробода или только вынудить его признать род римского протектората. Во всяком случае, предпринимая эту экспедицию, Тиберий выполнил великую стратегическую перемену, которая, вызванная всевозрастающим упадком военного дела, была начата Агриппой. На место небольших, проворных и неделимых армий Цезаря он окончательно поставил крупные армии, снабженные тяжелым багажом, которые нужно было разделять и вести на место сражения разными путями. Так всегда случается, когда солдат теряет свою силу: армии увеличиваются, вооружение усложняется и совершенствуется, движения становятся медленнее.
Голод в Риме
Голод в Риме
К несчастью, в то время как Тиберий готовился вторгнуться в Богемию, в Риме разразились крупные беспорядки вследствие голода, причиненного как плохим урожаем, так и обычной небрежностью магистратов, которым было поручено продовольственное дело. Частный ввоз, небольшой и в хорошие годы, еще уменьшился, и государство, которое даже в нормальные годы при помощи бесплатных раздач помогало Риму избегать голода, оказалось вынужденным обходиться одним своим хлебом. Август приказал удвоить обычную раздачу хлеба[519] и принял, может быть, и другие меры, но их было недостаточно; бедствие усиливалось, был предложен закон, поручавший заботу о продовольствовании не консулярам, a praefectis frumenti dandi.[520] Но для наполнения пустых житниц было недостаточно увеличить достоинство магистратов, которым была поручена закупка хлеба; нужны были корабли, люди, деньги, а всего этого недоставало. Таким образом, столица империи еще раз оказалась добычей голода. Так как нельзя было увеличить запасы хлеба, пришлось прибегнуть к крайнему средству — уменьшить число ртов. Август подал пример, удалив из Рима и послав в свои поместья и другие города большое число своих рабов и вольноотпущенников; богатые последовали его примеру; из Рима были изгнаны все иностранцы, исключая врачей и учителей; вывели также всех гладиаторов; освободили всех сенаторов от обязательного жительства в Риме, решив, что заседания сената будут считаться состоявшимися при любом числе сенаторов.[521]
Vigiles
Vigiles
Но такие многочисленные высылки не могли не обнаружить полную дезорганизцию общественных служб, которые и так шли уже плохо. В полуопустелом городе начались частые и сильные пожары; никто более не заботился тушить их; целые кварталы становились жертвами пламени;[522] нищета делалась общей. Политическое положение, уже столь натянутое и смутное, еще ухудшилось вследствие этого кризиса и беспорядков. Все те, кто страшился применения legis caducaria; все те, кто надеялся не платить установленного в прошлом году налога; все те, кто ненавидел Тиберия и страшился его возрастающего влияния, воспользовались моментом и стали раздувать огонь народного отчаяния с целью испугать правительство: распространяли мятежные воззвания, возбуждавшие народ против Августа, против Тиберия и против сената; порыв мятежа пронесся над городом, колебля даже триумфальные лавры, посаженные по приказанию сената на Палатине перед домом Августа.[523] В отчаянии перед такими затруднениями принцепс хотел, по крайней мере, принять меры, чтобы не весь город был добычей пламени, и решился на этот раз нанести удар аристократической традиции и строгому национальному принципу. Он поспешно набрал большое число бедных вольноотпущенников, разделил их на семь команд для различных кварталов города, поставил их под начальство всадника и поручил им тушить пожары, как некогда делали рабы Красса и Руфа. Конечно, это была временная мера: по восстановлении порядка команды должны были быть распущены.[524]