Поход Тиберия в Эльбе
Поход Тиберия в Эльбе
Довольно вероятно, что около этого времени по настоянию Тиберия сенат образовал на севере Фракии и Македонии от Далмации до Черного моря вдоль нижнего течения Дуная провинцию Мезия, куда послал три легиона из расположенных в Паннонии и Дамации. Эта область была первоначально занята мелкими государствами, находившимися под покровительством Рима; образованием из них одной провинции хотели, очевидно, усилить защиту устьев Дуная против гетов.[496] Потом Тиберий возвратился в Германию, где в начале весны начал свою великую экспедицию. Флот спустился по Рейну и каналу Друза в Северное море, смело двинулся на север, плывя вдоль берегов Ютландии до Скагеррака, и с любопытством и волнением смотрел на огромный холодный океан, которого не видел еще ни один римлянин; на этом отдаленном полуострове он нашел остатки племени кимвров, столь знаменитого и страшного в предшествующее столетие.[497] Горстка людей, живших в неизвестности в такой дикой и отдаленной стране, — вот все, что осталось от огромной волны, опустошившей большую часть Европы, прежде чем она разбилась в долине По. Римской армии нетрудно было внушить им страх, заставить заключить союз и отправить к Августу послов, принесших в виде подарка древний почитаемый сосуд, употреблявшийся для очищений, и просивших прощения за беды, причиненные их предками.[498] Потом флот спустился к югу, вошел в устье Эльбы и поднялся вверх по ее течению. В то же время Тиберий приказал армии пройти четыреста миль от Рейна до Эльбы по дороге, которую мы не можем теперь отыскать; на его пути очень большое число народов выказало ему покорность; он разбил и покорил лангобардов, которые попытались сопротивляться ему. Прибыв на берег Эльбы, он нашел там свой флот, нагруженный съестными припасами и военным материалом.[499] Но на другом берегу собрались большие массы неприятельских войск, собравшихся отовсюду для защиты по крайней мере этой, последней границы. Обе армии много дней стояли друг против друга; время от времени римский флот двигался вперед и пугал варваров, которые убегали. Были завязаны переговоры. Наконец, германский вождь попросил свидания с Цезарем; он вошел в римский лагерь, который был показан ему со своей наиболее воинственной стороны; ему было разрешено представиться Тиберию, принявшему его со всей римской важностью полубога. Варвар долго молча наблюдал этого человека, символизировавшего сказочное могущество отдаленного города, куда весь мир обращал свои взоры.[500]
Были заключены новые мирные договоры, потом армия и флот отправились назад по той же долгой дороге, по которой пришли. Тиберий умел оживить в поверхностных и легкомысленных умах этих варваров идею о римском могуществе почти без сражения, одной демонстрацией своих сил, показывая ему, что римская армия могла, когда хотела, безопасно пройти всю Германию с одного конца до другого. Два других народа, сеноны и кариды, или каруды, под впечатлением этого похода решили отправить послов в Рим.[501]
Aerarium militare
Aerarium militare
К несчастью, в Риме упадок сената происходил невероятно быстро. В этот год нужно было принудить бывших трибунов и квесторов по жребию занять эдильскую должность, так как никто не хотел более занимать эту магистратуру.[502]Сенаторы, которым было поручено изыскать новый налог, необходимый для пенсий солдатам, объявили, что они тщательно искали, но ничего не нашли.[503] Они все соглашались, что нужно позаботиться о солдатах, обеспечить военному казначейству доходы в требуемых размерах, но против всякого предложенного налога выставляли то одно, то другое возражение, так что все они были отвергнуты. В сущности, забота о ветеранах, состарившихся, защищая Рим и Дунай, плохо прикрывала несговорчивый эгоизм собственников, не желавших новых налогов. Lex caducaria вызвал такое недовольство против Августа, Тиберия и правительства, что никто не осмеливался более раздражать средние классы, всадническое сословие и богатых плебеев. Но возвратившийся в Рим зимой 5 и б гг., после своего большого похода до Рейна,[504] Тиберий мало заботился о раздражении общества, твердо решившись помешать тому, чтобы военный закон оказался для солдат новым обманом. Таким образом, в начале 6 г. Август приступил к образованию военного казначейства путем многочисленных и быстрых мер: из своей личной кассы он внес в новое военное казначейство от своего имени и от имени Тиберия 170 миллионов сестерциев;[505] он просил союзных государей и города обязаться внести известные суммы;[506] наконец, из предложенных налогов он выбрал один, чтобы предложить его сенату и комициям, именно, пятипроцентный налог на все наследства и все завещанные имущества, за исключением оставленных близким родственникам и бедным.[507] Таким образом, после столь неприятного зажиточным классам lex caducaria предложили еще более неприятный налог на наследства. Протесты поднялись со всех сторон. Разве этот закон не означал желания конфисковать фамильные состояния, возобновить при помощи законных средств проскрипции и разорить не только несколько знатных фамилий, но и всех тех, у кого была какая-нибудь собственность? Недовольство не замедлило возрасти, предложение подвергалось суровой критике и сделало Тиберия столь непопулярным, что для избежания споров и протестов Август произвел маленький coup d’etat и объявил, что нашел этот проект в бумагах Цезаря. Поэтому, на основании известного сенатского постановления 17 марта 44 г. до Р. X., этот проект получил силу закона. Это была последняя ссылка на те бумаги Цезаря, которые были самым знаменитым обманом, когда-либо изобретенным политическими партиями Рима.[508] Чтобы удовлетворить тех, кто утверждал, что прежних налогов достаточно было бы для всех потребностей, если бы не было хищений и чрезмерных расходов, Август предложил поручить комиссии из трех консуляров, избранных по жребию, рассмотреть все расходы, уменьшить те из них, которые покажутся слишком большими, и уничтожить все бесполезные расходы, а также все злоупотребления и все хищения.[509]
Перемена в Овидии 6 г. по P.X
Перемена в Овидии
6 г. по P.X
Тиберий действительно не терял времени. Менее чем в два года он создал новую провинцию, поднял уважение в римскому имени между германскими народами, двинул к разрешению фискальный и военный вопросы, придал силу главным органам государства, наконец, снова ввел в моду консервативные и классические идеалы. В обществе началась известная: реакция. Сам Овидий, поэт легкомысленных дам и развращенных щеголей, подпал, по-видимому, под эту перемену. С некоторого времени он стал подражать Вергилию и писал национальную поэму Fasti и моральную и мифологическую поэму Metamorphoses. В первой он возобновил в поэтической форме труд Веррия Флакка и переложил в прекрасные элегические двустишия календарь, т. е. изложил мифы, исторические события и праздники по тем дням, когда они справлялись. Во второй поэме он рассказывал наиболее красивые мифологические сказания, связывая их друг с другом очень тонкой нитью. Таким образом, и Овидий, казалось, сожалел о простоте прежний поколений и о невинности золотого века, увы, теперь потерянной! Он выражал почтение к традиции в ее воспоминаниях и в ее наиболее торжественных памятниках. Он преклонялся перед вековыми богами Рима; он чувствовал глубокое благочестие в храмах, где молился Рим, перед лицом священных обрядов, которые он соблюдал в то время, когда поднимался над прочими народами средиземноморского мира. Овидий сменил распущенную веселость своих эротических стихотворений на набожное почтение верующего и внес в эти более строгие творения ту же легкость, ту же элегантность, то же изящество. Но вместе с тем к важной поэзии прошлого и традиции он примешивал совершенно новые и современные чувства, делая это с таким искусством, что почти невозможно было отличить старое от нового. Первым из римских писателей Овидий в череду древних культов Рима в качестве будто бы такого же очень древнего культа внес культ Августа и его фамилии, едва начавший проникать в сознание средних классов Италии. Он первый посреди гимнов и похвал другим богам не забывал говорить о «священных дланях» его «священной особы», о «божестве» (numen) и «божественной природе» Августа и Тиберия, ожидая того времени, когда с такой же лестью он мог бы обратиться к Германику и Ливии. Как велико различие, отделяющее его от сдержанного достоинства Горация и Вергилия! Овидий в одно и то же время является поэтом национальной умирающей традиции и зарождающегося монархического чувства, распущенной любви и строгой религии; не стараясь, однако, подобно Вергилию, примирить эти противоречия в их сущности, он стремится сохранить только видимую их гармонию. Овидий является представителем распущенности и фривольности его поколения и новой аристократии, где индивидуальные характеры, не закаленные крепкой традицией и систематическим воспитанием, а предоставленные самым различным и противоположным влияниям, могли свободно развиваться во всех направлениях и граничить так же близко с пороком, как с добродетелью, героизмом и трусостью, суровостью и развратом, умом и глупостью. Хорошие, средние и дурные люди смешивались в ее рядах, как и в семействе Августа, являвшемся типическим представителем аристократии этой эпохи.