На глазах у учителя выросла школа опытных эпиграфистов: Гиршфельд, Гюбнер, Гюльзен, Дессау, Домашевский, Цангемейстер, способных продолжать работу, когда Генцен, де Росси и прочие лида старшего поколения сошли в могилу. В начале работы Моммзен определял число надписей приблизительно в 80 000, но это число уже давно удвоилось, и постоянно накапливается новый материал. Новые издания и дополнения постоянно пополняют Corpus, а журнал «Ephemeris Epigraphies», основанный в 1872 г., сводит в одно целое вновь открываемые и публикуемые надписи. Для изучения Рима ни один труд не превзошел Corpus по своему значению. Он пролил новый свет на все стороны общественной и частной жизни римлян: управление, городской строй, армию, налоги, религию, искусство, социальный строй, пути сообщения и т, д. Проф. Гаверфильд прекрасно сравнил его с основным открытием в науке, а Камилл Жюллиан объявил его величайшей услугой, когда-либо оказанной каким бы то ни было ученым знанию прошлого.

В то время как собрание и издание надписей было задачей, которая одна могла бы поглотить всю энергию человека, Моммзен выпустил серию исследований, каждое из которых обозначало эпоху в своей области. Первым была «Хронология» республики,[614] в которой он столкнулся с трудной и едва затронутой проблемой. Работа, которая по своей природе была работой пионера, является, естественно, и менее прочной по своим результатам, но плодотворны были вызванные ею споры, следствием которых было то, что после работы Моммзена появился ряд трудов других ученых в этой области.[615]

«История римского монетного дела» («Geschichte der romischen Miinzwesen»), опубликованная в 1860 г., была гораздо более важным произведением. Моммзен начал изучение нумизматики во время своего итальянского путешествия и теперь предпринял энциклопедический обзор обширной и едва разработанной области. Он отдает должное заслугам своих предшественников, Эккеля[616] и Боргези, но отмечает несовершенную классификацию и неполноту их трудов. Вместе с тем Моммзен не забывает, что он историк, в то время как те писали исключительно в качестве нумизматов. Начав с греко-азиатской монетной системы, из которой выросла римская, он набрасывает развитие монетного дела от Рима к Италии, от Италии ко всему миру, обсуждая циркуляцию и устойчивость типов монет, право чеканки и проблемы торговли и финансов. Для французского перевода, исполненного герцогом Де Блака, он пересмотрел новый материал, но не нашел времени выпустить исправленное издание, и сочинение теперь устарело. Не занимаясь позднее нумизматикой, Моммзен постоянно следил с неослабевавшим интересом за ее успехами, принимал участие в основании журнала «Zeitschrift tiir Numismatik» и содействовал началу издания «Corpus Numorum», пожертвовав для этого Берлинской академии всю сумму, поднесенную ему по случаю его докторского юбилея, указав, что «для прочного обоснования таких работ, какими я занимался, ничто не требуется так настоятельно, как устроение возвышающегося над несоответствующими научным требованиям каталогами общего издания греко-римских монет, с включением, и монет, вышедших из римского государственного чекана». К сожалению, однако, ему не удалось видеть исполнения своего желания.[617]

Наиболее популярное и прославившее имя автора в широких кругах публики сочинение Моммзена, его «Римская история«, имела чисто случайное происхождение. Вот что рассказывает по этому поводу сам автор в письме к Фрейтагу (от 13 июня 1887 г.):[618] «В моей юности я думал обо всем — о римском уголовном праве, об издании юридических документов, о компендиуме из Пандект, но не об историческом сочинении. Приглашенный прочитать публичную лекцию в Лейпциге, я остановился на истории Гракхов. На моей лекции присутствовали издатели Реймерс и Гирцель, и через два дня они предложили мне написать для их серии «Римскую историю». — «Теперь вполне своевременно написать такой труд, — писал он Ген цену, — он необходим более чем когда-либо, чтобы представить широкой публике результаты наших изысканий». Первоначальным планом Моммзена было посвятить два тома Республике и третий Империи, но он скоро увидел, что последний том может быть написан только тогда, когда будут собраны надписи, и Республике были посвящены три тома. Никто другой по своим знаниям не мог выполнить такую задачу с большим успехом. В то время как у Нибура нить рассказа теряется в ряде отдельных рассуждений, а Швеглер анализирует все фрагменты традиции с одинаковой осторожностью, в изложении Моммзена даны результаты и выводы исследований, а не самые исследования, которые занимают два тома его Romische Forschungen (I. 1864; II. 1872) и ряд отдельных статей, ныне объединенных в его Gessamelte Schriften.

«Традицией Моммзен пользуется с целью подкрепить или иллюстрировать сведения, извлеченные из пережитков учреждений и обычаев. Отвернувшись от Нибура, он последовал за Рубино,[619] чьи исследования римского государственного строя (Untersuchungen fiber romische Verfassung und Geschichte, 1839) произвели на него глубокое впечатление. Бегло проходя мимо проблем, занимавших других историков, он широкими мазками реконструирует этнологию, учреждения и социальную жизнь древнейшей Италии. Исторический период начинается для него с Пирром. Рассказ о Ганнибале менее увлекателен, чем рассказ английского историка Арнольда,[620] а изображению Гракхов не хватает симпатии к ним. Полной силы изложение Моммзена достигает с Марием и Суллой, и борьба умирающей Республики нарисована им с несравненным блеском».

Во всей «Римской истории» Моммзен еще прочно держится схемы Вольтера. Рассказ о внешних событиях занимает большую часть его изложения. Религия, торговля, литература и искусство излагаются отдельно, как бы в добавление. Отдельные события внешней истории насколько возможно стараются быть объясненными из общих положений (экономического состояния, конституционно-правовых отношений, национальных особенностей и т. д.); но самые изменения этих общих положений оговорены только вкратце. Современный историк изложил бы все это в обратном порядке: он выдвинул бы на первый план развитие хозяйственного, политического и военного состояния. Моммзеновская «Римская история» есть переходный труд между прежними взглядами на историю и взглядами на нее современных исследователей.

Как часто бывает, случилось, что сам автор в очень короткое время вырос из тех взглядов, которые положил в основание своего изображения. Его труд остался туловищем без головы главным образом потому, что его историографические взгляды скоро изменились. Если бы он навсегда остался одним и тем же, то, конечно, не было бы никакого основания не изложить историю императоров точно так же, как он изложил историю республики. Но он ушел так далеко, что для него сделалось невозможным проявлять прежний интерес к истории отдельных личностей. К сожалению, он не решился положить новые тенденции в продолжение своего сочинения и открыто порвать с методом первых томов. Он предпочел оставить пробел в своем сочинении, чем продолжать свой рассказ в этом духе. И мы, раз он не мог изложить внешнюю историю империи по Светонию и Тациту, должны были отказаться от надежды иметь написанную им историю императорского центрального управления. Замечательный пятый том о римских провинциях от Цезаря до Диоклетиана, в котором на первое место выдвинуто именно изображение состояния провинций, и в него включена внешняя история, остался только фрагментом. Новый эпиграфический метод здесь впервые совершенно отодвинул в сторону прагматизм.[621]

Этот метод абсолютно отличается от метода предшествовавших историков. Моммзен к истории перешел от юриспруденции, нумизматики и эпиграфики. Он исходил не из филологической критики письменных источников, подобно Нибуру и школе Ранке: ранее, прежде чем приняться за обработку письменных источников, он имел дело с монументальными памятниками — законами, монетами и надписями. Ясно поэтому, что он совершенно иначе относился к социальной основе политической истории, чем прежние историки-филологи. Те разыскивали указания на социальную историю в источниках и интерпретировали их, он для реконструкции внутренней истории пользовался прямыми остатками социальной жизни. Поэтому для него филологическо-историческая критика текстов отходила на задний план, в чем его и упрекает Нич, не считаясь с тем, что для историка, опирающегося на вещественные остатки старины, анналистика имеет, в сущности, второстепенное значение.

Моммзен был не первым, занявшимся изысканиями в области реалий древнего государственного и политического быта. До него в этой области и также в связи с надписями работал хотя бы Бек, но сочинения Бека являются, в сущности, энциклопедиями (Handbucher), сводящими в систему отдельные разбросанные указания памятников, тогда как в руках Моммзена эпиграфическо-нумизматические изыскания приняли историографический характер. Благодаря ему история государственного строя вышла впервые из своего прежнего антикварно-изолированного состояния и стала составной частью истории.[622]

«Римская история» прославила Моммзена и скоро была переведена на все цивилизованные языки, в том числе и на русский.[623] Впервые новый мир получил полный обзор истории римской республики. Его яркие картины, жизненность и колоритность портретов производили неизгладимое впечатление на всякого читателя. Почти одновременно Грот и Моммзен ввели Афины и Рим в сознание и культуру современного мира.