— Что это? — спросил Симон.

— Это мое.

— А почему у деда в сейфе?

— Понятия не имею.

Она соврала. Цепочка была напоминанием о встречах с Юхой. О ее наивных планах взять деньги и сбежать, о юношеской глупости и роковом предательстве, которое невозможно простить. Вот почему Видар опустошил свой сейф. Несмотря на то что они никогда не обсуждали случившееся, он так ее и не простил.

В ушах звучали проклятия, когда она потянулась за цепочкой. Даже после его смерти она продолжала бояться отца.

В комнате отдыха персонала Лиам рассматривал дома, выставленные на продажу на сайте «Хемнет». Все они были ему не по карману. А в какую-нибудь развалюху он дочь привести не мог. Он мечтал о домике в лесу, желательно у воды и с собственным садом. Подальше от маминого вольера, Габриэля и прошлой жизни. Он бы приложил все усилия, чтобы найти общий язык с соседями, приглашал бы их на кофе и болтал о всякой чепухе, как это делают нормальные люди.

Ему только нужен шанс.

Новый телефон был больше старого, который разбил Габриэль. И картинки на экране были гораздо четче. Ниила через плечо Лиама увидел, что тот рассматривает.

— Дешевле купить землю и построить собственный дом, надо только знать как.

— Я совсем в этом не разбираюсь.

— Отец тебя не научил?

— Он умер, когда мне было тринадцать.

Отец учил его только ломать, но не строить. У них дома было много дыр в стенах, которые мать завесила картинами. Но он не мог рассказать об этом Нииле.

Ниила похлопал его по плечу, и Лиам оцепенел от такого проявления заботы.

— Я могу тебя научить, если захочешь. Я построил два дома — себе и брату. Это чертовски тяжело. Но ощущение гордости, когда дом готов, ни с чем не сравниться. Знать, что ты построил дом собственными руками! Это дорогого стоит.

Лиам сглотнул подступившие к горлу слезы. Он не привык, чтобы люди ему помогали, и не знал, что сказать. Сидел как придурок и пытался не выдать своих чувств. Наверное, Ниила это заметил, потому что больше ничего не сказал, только улыбнулся краем рта, подлил кофе и вернулся в магазин.

Спустя пару минут, едва Лиам положил таблетку на язык, раздалось пиканье электронного замка. Он решил, что это Ниила что-то забыл. Но в комнату отдыха вошла Лив Бьёрнлунд. Они уставились друг на друга.

— Кофе есть? — спросила Лив.

— Думаю, да.

Во рту появился горький привкус. Он поспешил проглотить таблетку и подавил подступившую к горлу тошноту. Телефон все еще лежал перед ним на столе, но экран погас. Можно не бояться, что она увидит, что он там рассматривал.

— Ты работать пришла? — Надо же было что-то сказать.

— Нет, Ниила думает, я пока не готова выйти на сцену.

— На сцену?

Лив села напротив. Она буквально тонула в красной фланелевой кофте, протертой на локтях, с темным пятном от кофе на груди. В ней она была похожа на маленькую девочку, облачившуюся в отцовскую одежду.

— Сцена — это касса. Ты разве не замечал? На тебя все взгляды обращены. А ты должен стоять и повторять одни и те же реплики изо дня в день.

Лиам моргнул. Оказывалось, не только ему показалось, что он играет роль на глазах у любопытных зрителей.

— Ага, понимаю, что ты имеешь в виду.

Лив улыбнулась. Пряди волнистых волос падали на лицо, глаза сияли. В ней все еще угадывался ребенок, хотя жизнь сложилась не лучшим образом.

— Я зашла передать Нииле кое-какие бумаги, — сказала она. — Он настаивает, чтобы оформить мне больничный.

— Ты бы предпочла работать?

Она пожала плечами.

— Тут по крайней мере можно узнать все слухи. Трудно сидеть дома и гадать, что происходит.

— Вот именно — слухи. Мелют всякую ерунду, — возразил Лиам. — Ты ничего не пропустила.

Склонив голову, Лив внимательно посмотрела на него:

— Можешь рассказать, что ты слышал?

— О чем?

— О папе, обо мне. Я знаю, что люди болтают. Все строят свои теории о том, что произошло. Впрочем, в этом нет ничего удивительного.

Лиам глотнул кофе и бросил взгляд на часы. У него три минуты до окончания перерыва.

— Я не слушаю сплетни.

— Да ладно. Не надо меня жалеть. Скажи правду. Они меня подозревают, да? Думают, что я убила собственного отца.

— На твоем месте я бы не слушал. Сплетни есть сплетни.

Она подняла на него глаза. В дневном свете они были такие ярко-голубые, что Лиаму больно было смотреть.

— Ты тоже думаешь, что это я?

Лиам поднялся и ополоснул чашку, чувствуя на себе вопрошающий взгляд. Она ждала ответа. Вместо ответа он улыбнуться ей через плечо. Улыбка была деланной. Его терзала совесть. По его и брата вине Лив теперь страдает. Они вторглись в ее мир, вызвав этот хаос.

Перед тем как выйти, он осторожно коснулся ее плеча и, прокашлявшись, нашел в себе силы сказать:

— Думаю, Ниила прав. Тебе лучше немного отдохнуть.

Но об отдыхе и речи быть не могло. Спасаясь от мыслей, Лив искала себе работу, хотя куда от них денешься — от мыслей-то. Прижавшись лбом к стеклу, она смотрела на то место, где росла рябина. Ветки с нераскрывшимися почками валялись на траве. Она сожжет их, а пень выкорчует вместе с корнями. Все эти годы ей хотелось сделать это.

В доме пахло мылом и хлоркой. Чистый пол сиял в лучах солнца. Дверь в комнату Видара все время была открыта, как и окна на первом этаже. Весенний ветер выдувал из дома запахи старости и сырости. Всю одежду Видара она собрала в кучу во дворе — фланелевые рубахи, флисовые куртки, пожелтевшие подштанники и дырявые носки. Все это она тоже сожжет. Очистительный огонь уничтожит воспоминания о прошлом.

Со второго этажа раздался звонкий смех Фелисии. Лив думала, что Симон не даст ей выкинуть вещи деда, но сын не сказал ни слова. Наверное, понимал, почему она так делает. Скорее всего, ему будет легче дышать без этого хлама. А может, он просто ничего не заметил, увлеченный девушкой с синими волосами.

Смех напомнил Лив о ее собственном одиночестве, и чисто вымытый дом внезапно показался чужим. Перед треснутым зеркалом она сполоснула подмышки холодной водой, причесала волосы пальцами и пощипала себя за щеки. Потом крикнула детям, что пойдет на пробежку. «Пока», — раздалось в ответ. Им не терпелось остаться одним. Смех был слышен даже на улице.

Тропинка вела в лес. Зима уже отступила, повсюду журчали ручьи, птицы пели, не жалея голосов. Лив чувствовала, как солнце согревает кожу и пробуждает ее к жизни. Видар остался в прошлом. Всё, конец.

Конечно же целью ее пробежки был дом вдовы Юханссон. Она чувствовала потребность отвлечься. Но на середине болотца, через которое пролегал ее путь, что-то сверкнуло во мху, заставив замедлить бег. Какой-то металлический предмет блестел на солнце. Она подошла поближе, огибая кочки и поросшие мхом пеньки, и нагнулась. И у нее перехватило дыхание. Очки… Стекло треснуло, дужки погнуты, но это точно были очки Видара, без которых он почти ничего не видел. Лив подняла их двумя пальцами, большим и указательным, словно мертвого зверька, которого опасно касаться. Сунула в карман куртки и огляделась по сторонам, пытаясь найти объяснение. Ничего такого… Мшистое болотце, до конца не оттаявшее, от земли поднимается пар. Она вспомнила, как Видар сидел с биноклем и смотрел в темноту, а потом сказал, что на участок забрели волки.

В паре метров она заметила следы квадроцикла — две черные колеи, исчезавшие между соснами. В другой стороне, метрах в пятидесяти, виднелась охотничья вышка. В ушах Лив прозвучало эхо выстрела. Она представила, как птицы взметаются с деревьев. Так все и было. Серудия права — здесь отец и погиб, на болотце, где растет морошка.

Какая ирония, совсем рядом с домом…

Она поежилась. Столько свидетелей было в момент его смерти. Нет, не людей… Вороны кружили над деревьями, жадно взирая на мягкие части — губы, глаза. Хищные звери принюхивались к свежему запаху крови… Может, потому его и сбросили в колодец? Чтобы не дать зверью растерзать тело на кусочки. Последний жест милосердия… Но кто?

Лив направилась к вышке, думая о том, что у Видара не было шанса, если стреляли оттуда. С кустов за шиворот падали ледяные капли воды, ноги разъезжались в грязи, но она этого не замечала. Пятьдесят метров, не больше… Убийца выманил его в лес в то утро. И Видар, сам того не подозревая, шагнул прямо в ловушку.

Квадроцикл оставил в болоте глубокие колеи, но вода смыла рисунок протекторов. Следы были повсюду и нигде.

Низкие тучи набежали из ниоткуда и закрыли солнце. Лив шла, низко опустив голову в поисках еще каких-нибудь улик. Дойдя до шаткой лесенки, она была мокрая насквозь. Зубы стучали от холода. Пока она карабкалась наверх, в голове звучал сиплый голос Видара. Он напевал: «Пока еще нет комарья, пока еще не цветет морошка. Скоро мы будем нежиться на лугу. Скоро родится наш малыш…»

На вышке ничего такого не было. Вообще ничего не было. Ни коры, ни шишек, которые обычно заносило ветром сквозь широкие щели между досками. Опустившись на колени, она провела ладонями по шершавому полу в поисках гильз, сигаретных бычков или других следов, оставленных стрелком, но ничего не нашла. Отодвинув доску в стене, сунула руку в свой старый тайник и нащупала внутри пластик. Удивилась, что сокровища еще на месте. Осторожно выудила пластиковые пакетики. Когда-то они были голубыми — она хорошо это помнила, но теперь выцвели. Затаив дыхание, открыла один пакетик. Купюры слиплись и превратились в один грязный комок. С губ сорвался всхлип. Она сунула деньги обратно в пакет и положила в отверстие за доской. Ей не хотелось вспоминать прошлое.