Лиам смотрел и смотрел, менял яркость, контраст, увеличивал изображение до мельтешения пикселей, но так и не мог с уверенностью сказать, что в камеру попал человек. Наверное, просто дефект.
С губ Вани сорвался смешок, и Лиам поспешил закрыть картинку. Дочка поворочалась, косичка свесилась с кровати.
Лиам выключил компьютер, лег и натянул на себя одеяло, а потом и покрывало — он никак не мог согреться. Лежал и дрожал, пока не провалился в сон. Снился ему Габриэль с его зловещим кашлем.
Гротрэск был еще запущеннее Одесмарка. По-луразвалившиеся дома с выбитыми окнами и пустые сараи. Лив вжалась в пассажирское кресло. У нее было ощущение, что кто-то следит за ними из заброшенного дома. Машину вел Симон: ему нужно было тренироваться. Глубокие тени под глазами делали его взрослее. Проезжая качели, он снизил скорость, а Лив с грустью подумала, что эти места уже много лет не слышали детского смеха.
— Если натолкнемся на полицию, поворачиваем обратно, — сказала она.
— Мам, глупо. Они же услышат мотор.
— Ну и пусть.
С ее слов полиция составила описание последних дней жизни Видара, но они по-прежнему отказывались верить Лив, когда она говорила, что у отца не было ни друзей, ни врагов. Он в принципе не выносил людей — ему нужна была только семья. Полиция изъяла оружие из оружейного шкафа в подвале, сказали, что проведут экспертизу. Но хуже всяких вопросов и даже обыска были взгляды, буравящие ее насквозь. Эти взгляды забирались ей под кожу, которая снова чесалась.
Проезжая дом Большого Хенрика, они увидели хозяина в загоне для лошадей. Он пялился на них во все глаза. Симон поднял руку в знак приветствия, но получил только угрюмый взгляд в ответ.
— Вот урод.
— Никто нас теперь знать не желает, — прокомментировала Лив. — Мы приносим несчастье.
— Нас и раньше никто не желал знать.
Бело-голубые заградительные ленты они увидели издалека. За лентами была вырубка — как проплешина среди зеленого леса. Дорога вся в следах от шин, но поблизости — ни души.
Симон остановил машину.
— Как думаешь, где этот колодец? — спросила Лив.
— Должен быть где-то на участке. Только тут все заросло. Если бы не рабочий с лесопилки, они бы никогда его не нашли.
Трудно сказать, что повлияло — заброшенность этих мест или напряжение последних дней, но к горлу Лив подступили слезы. Она заморгала, чтобы скрыть их. У нее нет времени плакать.
Отыскать колодец оказалось просто — полицейские протоптали к нему тропинки. Они остановились перед поросшими мхом камнями, и Лив решительно взялась за ручку крышки. Стояла и гадала, как его сбросили в колодец — головой вперед или ногами? Колодец был глубокий, но высохший. Наклонившись, она услышала свист ветра далеко внизу. На стенках были видны темные капли крови. Лив отвела глаза. Симон изучал окрестности.
— Люди говорят, что это дело рук Юхи, — неожиданно сказал он.
— Юхи Бьёрке? Кто говорит?
— Один из работников Мудига. Он пару раз видел Юху в деревне в последнее время. Он здесь часто охотится, без лицензии, естественно. И ему не впервой перепутать зверя с человеком.
Лив покачала головой:
— Что бы ни случилось, люди кивают на Юху. Не думаю, что он к этому причастен.
Она надеялась, что Симон не заметил, как ее голос дрогнул при этих словах. Юху она не видела много лет, даже успела забыть о его существовании, но теперь вспомнила спутанную бороду и загнанный взгляд. Это было так давно… они катались на его старой машине, любовались багряной осенью за окнами, болтали о свободе и курили травку. Светлое время, полное надежд, но потом вмешался Видар и все испортил. Она не знала, что он сказал Юхе, но Одинокий Волк из Северного леса больше никогда к ней не приезжал.
— Ты знаешь Юху? — спросил Симон.
— Знаю — сильно сказано. Знаю, кто он такой.
— Ты совсем не умеешь врать.
Лив обошла колодец кругом. Если Видара и застрелили, то не здесь. Слишком мало крови. Всего несколько капель на стенках и крышке. Единственное объяснение — его притащили сюда, чтобы спрятать. Притащили с места, поросшего морошкой, если верить словам Серудии. Вокруг колодца морошка не росла — земля для нее слишком сухая.
Среди травы валялся сигаретный окурок. Лив подняла его. Недокуренный красный «Мальборо», раздавленный башмаком.
— Что там у тебя?
— Ничего.
Она быстро спрятала бычок в карман.
— Поехали. Мне тут не по себе.
Большого Хенрика не было в загоне, но она углядела его тень в окне за занавеской. Недолго думая, она накрыла ладонь Симона своей.
— Остановись.
— Зачем?
— Хочу знать, что делается в этой чертовой деревне.
На звонки Габриэль не отвечал, и Лиам поехал к нему на квартиру. Открыла Юханна. На ней была одежда брата. Темные волосы закрывали лицо, но он все равно заметил фонарь под глазом.
— Габриэля нет.
— Можно я его подожду? Это важно.
— Он сказал тебя не пускать.
— Ты знаешь, где он?
Покачав головой, Юханна закусила губу. По ней было видно, что она знает прекрасно, но ему не хотелось доводить дело до скандала. Ей и так туго приходится.
— Когда придет, передай, что я заходил, хорошо? Закрывая дверь, она оставила узкую щель, сквозь которую виден был только здоровый глаз.
— Он переживает за тебя, — шепнула едва слышно. — Говорит, что тебе башку снесло.
Лиам улыбнулся:
— Да нет, вроде на месте.
Брата он нашел в закусочной «Фрассес». Габриэль сидел на веранде и горстями запихивал в рот картошку фри. На появление Лиама он никак не отреагировал, и только когда Лиам сел напротив, приподнял голову. В солнечном свете вид у него был болезненный, с уголка рта стекал кетчуп. Он отодвинул бумажную тарелку и вытер руки о джинсы.
— Чего приперся? При виде тебя у меня аппетит пропал.
— Могу сказать то же, глядя на тебя, жрать неохота.
— Что тебе нужно?
— Можем проехаться? Мне нужно тебе кое-что показать.
— Не могу. Я жду кое-кого.
— Нам надо десять минут. Потом я привезу тебя назад. Это важно.
Озеро было пустынным и тихим. Березы покрылись зеленым пушком, но до лета, когда здесь толчется народ, еще далеко. Габриэль открыл окно и закурил косяк. Курил и кашлял, избегая встречаться с Лиамом взглядом. Раздался птичий крик, и оба вздрогнули. Нервы натянуты до предела.
Он взял у брата косяк и тоже сделал затяжку, потом достал мобильный.
— Я думаю, мы там были не одни, — сказал он. — Там был еще кто-то.
— Только не начинай.
Лиам показал телефон Габриэлю. На экране был старик на коленях на фоне леса в утреннем тумане. Не выдыхая дыма, брат сказал:
— Я велел тебе удалить это дерьмо.
— Знаю, но ты посмотри внимательно. Видишь, в левом углу?
— Что я должен увидеть?
Лиам сунул мобильник брату под нос. Если напрячь глаза, можно было разглядеть синюю тень за спиной у Видара.
— Там, между деревьями, видишь тень?
Габриэль выдохнул дым и прищурился.
— Ничего я не вижу. Вижу картинку, которую тебе давно надо было стереть.
Он сунул косяк в пустую банку из-под колы в держателе для стаканов, откинулся на спинку и уставился на Лиама из-под ресниц. Лицо его подрагивало, выдавая ярость. Поднял кулак и погрозил Лиаму.
— Порой я гадаю, есть ли еще что-то в твоей пустой черепушке. Ты меня не слушаешь, не делаешь, что тебе говорят. А мне что с тобой делать? Наверное, стоит поручить тебя Юхе, чтобы не марать руки самому.
Лиам сделал вид, что слова его не задели. Он снова посмотрел на экран. Может, брат прав, и все это плод его больного воображения? Может, ветер пошевелил ветки, и получилась синяя тень? Может, его дурацкий мозг просто ищет объяснение тому, что случилось?
Вдруг Габриэль вырвал у него телефон из рук и выскочил из машины. Замахнулся и со всей дури швырнул об асфальт. Потом наступил на него и начал топтать. Лицо у него было белое от гнева. Излив свою ярость, он подобрал искореженный корпус и зашвырнул далеко в озеро.
Лиам сидел тихо, не препятствуя брату, и смотрел на круги на воде. Он чувствовал, как земля медленно расходится под ним, чтобы поглотить.
На пороге дома Большого Хенрика их встретила недовольная тощая кошка. Лив постучала, но никто не открыл, хотя слышно было, как внутри кто-то ходит.
— Открывай! Я все равно знаю, что ты дома, — крикнула она.
Симон уже повернулся к машине, когда дверь скрипнула, и в проем высунулось лицо хозяина.
— Что вам надо?
— Хотим поговорить с тобой.
— Сам знаешь.
Большой Хенрик переминался на пороге, Лив едва доставала ему до груди. Перед глазами промелькнула сцена: она еще школьница, январский холод, заснеженный лес, у автобуса прокололо шину, они с Большим Хенриком пошли домой пешком вдоль лыжни от снегоката и проговорили всю дорогу, хотя до этого и словом ни разу не перекинулись. В местах, где снег был глубже обычного, Хенрик шел первым, чтобы она могла ступать по его следам. А потом он вел себя так, словно этого никогда не было, словно Лив для него пустое место. Вот и сейчас постаревший морщинистый Большой Хенрик не желал ее знать.