Приведем тут слова Е. Поселянина. Пусть много позже посещал он Оптинский Скит, но еще застал он старца Амвросия, а потому передает подобие того, что должен был видеть и чувствовать Николай Тихонов в описываемый нами момент.

«В скитской ограде встретят суровые лики великих преподобных пустынножителей, держащих в руках развернутые хартии с каким- нибудь изречением из своих аскетических творений... Вы идете по выложенной плитняком дорожке к деревянной скитской церкви. С обеих сторон от вас цветут, красуются, благоухают на высоких стеблях заботливо выращенные цветы.

Направо и налево от входа, вкрапленные в ограду, стоят два почти одинаковых домика, имеющие по два крылечка, — и с внутренней стороны Скита, и с наружной стороны. В одном из них жил великий старец Амвросий, в другом — скитоначальник Анатолий.

Скит представляет собой просторный отрадный сад с приютившимися в нем там, поближе к ограде, деревянными, большей частью отштукатуренными белыми домиками келлий.

Хорошо тут, в Скиту, в хлопотливый летний полдень, когда тянутся к солнцу и шибче благоухают цветы, и заботливо вьется над ними торопливая пчела, а солнечное тепло льется, льется волнами на тихий Скит.

Хорошо в лунную ночь, когда звезды с неба точно говорят неслышно со Скитом, посылая ему весть о Боге. И Скит безмолвно отвечает им воздыханием к небу вечному, обетованному жилищу.

Хорошо и в ясный зимний день, когда все блестит непорочным снегом, и на этом снегу так ярко вырезывается зелень невянувших хвойных дерев...

Вспоминаются дальше счастливые годы, летний вечер первой встречи со старцем Амвросием.

Вот бродит согбенный, опираясь на костыль; быстро подходит к нему народ. Короткие объяснения.

— Батюшка, хочу в Одессу ехать, там у меня родные, работа очень хорошо оплачивается.

— Не дорога тебе в Одессу. Туда не езди.

— Батюшка, да ведь я уже совсем собрался.

— Не езди в Одессу, а вот в Киев или в Харьков.

И все кончено. Если человек послушается — жизнь его направлена.

Стоят какие-то дальние мужики.

— Кто вы такие? — спрашивает Старец своим слабым ласковым голосом.

— К тебе, Батюшка, с подарочком, — отвечают они, кланяясь. — костромские мы, прослышали, что у тебя ножки болят, вот тебе мягкие лапотки сплели...

С каким радостным, восторженным чувством войдешь, бывало, в тесную келлию, увешанную образами, портретами духовных лиц и лампадами, и видишь лежащего на твердой койке, покрытого белым тканевым одеялом отца Амвросия. Ласково кивнет головой, улыбнется, скажет какую-нибудь шутку, и что-то чудотворное творится в душе от одного его взгляда. Словно перед тобой какое-то живое могучее солнце, которое греет тебя, лучи которого забрались в глубь души, в тайные злые уголки твоего существа и гонят оттуда все темное и грязное, и сугубят в тебе все хорошее и чистое. И часто в каком-нибудь как бы вскользь сказанном слове чувствуешь, как он глубоко постиг всю твою природу. И часто потом, через долгие годы, вспоминаешь предостерегающее мудрое слово Старца. А как умел смотреть, как без слов умел заглядывать одним взглядом во все существо... Чудеса творил невидимо, неслышно. Посылал больных к какому-нибудь целебному колодцу или указывал отслужить какому- нибудь святому молебен, и выздоравливали... И вспоминается он, тихий, ясный, простой и радостный в своем неустанном страдании, как бы отлагающий лучи своей святости, чтобы не смущать нас, пришедших к нему со своими тяготами и грехами. Ведь он стоял в те дни уже на такой высоте, что являлся людям в видениях за сотни верст, зовя их к себе, что временами, когда он слушал богослужение, смотря на иконы, и к нему случайно подходили с каким-нибудь неотложным вопросом, то бывали ослеплены тем благодатным светом, каким сияло его лицо.