И мы с Колей много раз мечтали о том, как мы, ещё раз, встретимся с Наследником, уже по-другому — без красного шнурка…

Наступила революция. Мы, дети, конечно ничего не понимали, но страдали, как страдают маленькие любящие собачки, когда у хозяев в доме неладно.[…]А потом стало совсем страшно. По ночам слышались сухие винтовочные выстрелы, иногда чьи-то крики. Матросы с перевернутыми ленточками (а, может быть, это были и не матросы) ходили по квартирам, делая обыски. […]

В столовой у нас день и ночь горела лампадка перед иконой. А мы, дети, совсем присмирели. Коля каждый день ходил в церковь и ставил две свечки: одну за здравие, другую за упокой.[…]

И наступила страшная ночь. Кто из севастопольцев не помнит этой февральской ночи? У нас, на Соборной улице, не оставили в покое ни одного дома. Крики, выстрелы, громкие длинные звонки, сопровождаемые ударами прикладов в дверь. Опять крики, опять выстрелы. […]

Адмирала Сакс нашли убитым в его квартире, у самого порога. Рядом с ним лежала, мертвая, его жена. А за ними — четыре тела: старый лакей, горбатенькая няня и дети. У Коли вся голова была раздроблена, старенькая няня, убитая пулей в висок, лежала перед Колей, широко раскинув руки: вероятно, она пыталась защитить его своим телом…

В эти дни что-то как будто оборвалось, упало в темную, непонятную мне пропасть. В нее нужно было заглянуть: отойти от края этой пропасти я не могла и ничто не могло отвлечь меня от того, чем веяла ее страшная глубина. Вместе с безвинно убитыми тогда людьми было убито мое детство.

Но ведь мое детство, мой детский мир были такими же, как и у многих других детей. И не все ли равно, когда и где это было: в Севастополе, Петербурге или — в Екатеринбурге.

И старенькая горбатая няня, которая так любила своего Колечку, которая поставила невольно, без расчетов и размышлений, эту любовь выше смерти, — она ушла из земного бытия в бессмертный мир так, как ушел в тот же мир матрос Климентий Нагорный.

И этот простой матрос был до последней минуты своей жизни верным в своей любви к Царской Семье. Ничто его не поколебало: и в Екатеринбурге он был все таким же, все так же презрительно, резко отвечал красноармейцам и советским комиссарам, и не раз его простые слова заставляли замолкать советчиков. Они чувствовали, что этот матрос как-то выше, чем-то сильнее их, и они боялись и ненавидели его.

Не случайно он был расстрелян одним из первых.[…]

В нашей короткой жизни, здесь на земле, мы многого не знаем. Я всегда верила больше чувству, чем запутанному человеческому разуму. И верю в то, что суд будет после: Суд — не основанный на человеческом разуме, так часто и, может быть, неизбежно в поисках правды уходящем от нее.