Отец Георгий всегда напоминал, что каждая наша литургия – это та же Тайная Вечеря Христова, что мы участвуем не в какой-то отдельной литургии в конкретном храме, а что Сам Христос собрал нас на вечерю, на обедню как Своих учеников и что мы становимся апостолами, которым надлежит нести Божью благодать в мир, светить во тьме. Он призывал нас не опаздывать на литургию, а к моменту «Благословенно Царство» быть в храме, чтобы на этот возглас отвечать: «Аминь!» Для него это каждый раз был праздник, как первая литургия в жизни, и он напоминал, что она может быть и последней, и хотел, чтобы и мы это понимали и чувствовали, а не забегали в храм посреди службы и привычно подходили к Святой Чаше.

И еще хочется сказать, как он учил относиться к исповеди. Он повторял, что настоящая исповедь на самом деле может быть раз-два в жизни, когда осознание своей греховности переворачивает нашу жизнь, делает ее невозможной без участия в ней Господа Иисуса Христа. Отец Георгий приводил примеры настоящей, насущной исповеди. А то, с чем мы приходим обычно на исповедь, это, скорее, потребность в духовной беседе со священником, поиск совета в каких-то жизненных проблемах. Это тоже необходимо, но священник, говорил отец Георгий, далеко не всегда может дать какой-то совет. Чаще у людей проблемы медицинские, или психологические, или педагогические, и можно даже не быть христианином, чтобы их разрешить. Но мы упорно идем с этими проблемами к аналою, навешивая их на священника, создаем дикие очереди, чтобы пожаловаться на невестку, на ближнего, на раздражение и т. д.

Однажды отец Георгий зашел в храм вечером в пятницу, сам уже не исповедуя в эти вечера, как раньше, и увидел, сколько людей сидит на исповедь к настоятелю. Час был уже поздний. В ближайшую встречу с прихожанами он просто разразился гневом: «Что вы делаете, братья и сестры?! Как можно не понимать, что у нас с вами один отец Александр и что нельзя терзать его столько часов подряд?!» В другой раз, когда хвост не иссякал, он сказал: «Братья и сестры, исповедуйтесь друг другу! Но беда в том, что многие из вас не умеют, не способны хранить тайну другого или другой. Неужели, если мне нужно в чем-то покаяться, что-то сказать Богу, я не могу позвонить Евгению Борисовичу Рашковскому и поведать ему о том, зная, что это не будет ничьим достоянием?!» Но мы, как оглохшие, бежали к нему с любыми проблемами. Конечно, многих он знал лично, участвовал в сложных обстоятельствах и советом, и словами утешения, и направлением к врачу, потому что сам был и психологом, и мистиком, видящим гораздо больше тех, кого опекал.