683 Упор на возраст (престарелость) божества логически увязывается с наличием у него сына, но одновременно наводит и на мысль о том, что бог как-то отступает в тень и постепенно передает бразды правления миром людей в руки сына; это сулит установление более справедливого порядка. Очевидно, что душевная травма, а именно воспоминание о некоей «вопиющей к небесам» несправедливости, еще жива и омрачает доверие к Богу. Божество само желает обрести сына, а обыкновенно такое желание испытывают, когда хотят, чтобы сын заменил отца. Этот сын, как мы уже достаточно в том убедились, прежде всех других добродетелей должен обладать безусловной праведностью. Бог и человек стремятся избыть слепую неправедность.

684 Енох в своем воодушевлении осознает себя сыном человеческим — или даже сыном Божьим, хотя ни рождением, ни судьбой он к этой участи, видимо, не предназначен[720]. Он переживает то же богоподобное вознесение, которое у Иова мы предполагали (или о котором, скорее, заключили, что оно неизбежно). Иов и сам как будто подозревает что-то такое, когда восклицает: «А я знаю, Искупитель мой жив». Это в высшей степени примечательное высказывание при тех обстоятельствах могло относиться только к благосклонному Яхве. Традиционное христианское толкование данного места текста как антиципации Христа оправданно лишь постольку, поскольку благосклонная ипостась Яхве воплощается в Сыне человеческом, как собственное проявление; у Еноха этот сын выступает проводником праведности, а в христианстве — ходатаем за человечество. Кроме того, Сын человеческий имеет бытие от века, и потому Иову не возбраняется к нему взывать. Сатана играет роль обвинителя и ябеды, а Христос, другой Сын Божий, становится попечителем и заступником.

685 В этих мессианских представлениях Еноха, несмотря на противоречие, отдельные ученые усматривают (что вполне естественно) христианские интерполяции. Однако такого рода подозрение кажется мне неоправданным по психологическим мотивам. Стоит только обдумать неправедность, открытую аморальность Яхве, и мы поймем, какова она должна быть для человека набожного! Нести такое бремя хождения под богом — поистине тяжелейшее испытание. В еще более позднем источнике сообщается о благочестивом мудреце, которому никак не удавалось прочесть до конца 88-й псалом, «ибо тяжесть ложилась ему на сердце при чтении». Учитывая, с какой настойчивостью и неуклонностью учение самого Христа и церковная догма последующих веков, вплоть до наших дней, отстаивали благость милосердного Отца небесного, избавление от страха Божьего, понятия Summum Bonum и privatio boni, то можно допустить, что составляющие образа Яхве виделись несовместимыми, а религиозному сознанию эта парадоксальность была невыносима. Видимо, это переживание было свойственно данному сознанию уже в дни Иова.