Поворотной точкой стал 1941 год. Многие американцы наконец смирились с мыслью, что их стране не удастся сохранить полный нейтралитет. Рабби Сильвер, этот буревестник американского сионизма, решил выступить на благотворительном обеде в Нью-Йорке в январе 1941 г.: только широкомасштабное переселение евреев в Палестину с целью ее реконструкции как еврейской федерации сможет обеспечить окончательное решение еврейской проблемы, заявил он.

В том же месяце Эммануэль Нейман возглавил департамент чрезвычайного комитета по общественным связям и политической работе, что придало свежий импульс его деятельности. В результате возродился Американский Палестинский комитет — группа просионистски настроенных христианских общественных деятелей, целью которой было обеспечение поддержки делу сионизма. 2 ноября 1942 г., в годовщину Декларации Бальфура, было опубликовано заявление с призывом к созданию еврейского национального дома. Под этим обращением подписались 68 сенаторов, 194 конгрессмена и сотни крупных общественных деятелей[814]. Эта и другие инициативы вызвали немалое беспокойство в госдепартаменте США и у британских дипломатов: если до Пирл-Харбора сионисты навлекали на себя обвинения в попытках втянуть Америку в войну против Гитлера, то теперь, после декабря 1941 г., их стали обвинять в подпольной деятельности, направленной во вред объединенным военным усилиям союзников.

По мере того как в США по неофициальным каналам приходили известия о судьбе европейских евреев, а правительство и средства массовой информации, казалось, вступили в «заговор молчания» по этой теме, среди американских евреев росло нетерпение и возмущение. Вейцман, никогда не отличавшийся чрезмерной эмоциональностью, тем не менее, заявил в речи на Мэдисон-Сквер-Гарден 1 мая 1943 г.:

«Когда историк в будущем соберет мрачные хроники наших дней, то две вещи покажутся ему невероятными: во-первых, само преступление, а во-вторых, реакция мира на это преступление… Его озадачит апатия всего цивилизованного мира перед лицом этого чудовищного, систематического истребления людей… Он не сможет понять, почему у всего мира не пробудилась совесть. И труднее всего ему будет понять, почему свободные нации, воюющие против организованного варварства, нуждались в постоянных просьбах и напоминаниях о необходимости предоставить убежище первой главной жертве этого варварства. Уже уничтожено два миллиона евреев. Мир больше не в состоянии делать вид, будто эти отвратительные факты неизвестны или неподтверждены».

«Когда историк в будущем соберет мрачные хроники наших дней, то две вещи покажутся ему невероятными: во-первых, само преступление, а во-вторых, реакция мира на это преступление… Его озадачит апатия всего цивилизованного мира перед лицом этого чудовищного, систематического истребления людей… Он не сможет понять, почему у всего мира не пробудилась совесть. И труднее всего ему будет понять, почему свободные нации, воюющие против организованного варварства, нуждались в постоянных просьбах и напоминаниях о необходимости предоставить убежище первой главной жертве этого варварства. Уже уничтожено два миллиона евреев. Мир больше не в состоянии делать вид, будто эти отвратительные факты неизвестны или неподтверждены».