2. Не удивляемся же мы ни тому, что существует лихорадка, предназначенная в числе прочих смертоносных и мучительных недугов на погибель человека (а она ведь существует), ни тому, что она губит людей, ибо для этого она и существует. Поэтому, если мы ужасаемся, что ереси, ниспосланные для ослабления и погибели веры, таковы, то прежде нам следовало бы ужаснуться тому, что они вообще существуют: раз они есть, то имеют силу, а раз имеют, то и существуют. Впрочем, лихорадка, как зло, и по своему назначению, и по своему действию нам, конечно, скорее отвратительна, нежели удивительна; насколько в наших силах, мы бережемся от нее, не имея возможности уничтожить.

Напротив, ересям, которые несут вечную смерть и пламя жестокого огня, кое-кто предпочитает удивляться за великую их силу, нежели этой силы избегать, хотя вполне способен избежать ее. А между тем они и не будут иметь такой силы, если этой силе перестанут удивляться. Ведь в соблазн впадают как раз тогда, когда удивляются, или, напротив, поскольку впадают, то и удивляются, – как будто сила ересей проистекает из некоей истины. И правда, удивительно, что зло обладает такой силой; но лишь потому, что ереси сильны для тех, кто слаб в вере. В состязании кулачных бойцов и гладиаторов чаще всего кто-то побеждает не потому, что храбр и непобедим, а потому что побежденный был слабосилен. А затем этот же самый победитель, выйдя против сильного противника, уходит побежденным. Не иначе и с ересями: они сильны благодаря чьей-то слабости, но бессильны, если встречают крепкую веру.

3–4. Ереси черпают силу из слабости веры: истинная вера проверяется в противостоянии им

3. Тех, кто по слабости своей низвергается ересями, обыкновенно вводят в соблазн некие лица, уже захваченные ересью. Почему же тот или вот этот, люди очень верующие, благоразумные, совершенно свои в Церкви, перешли на чужую сторону? Кто, задаваясь таким вопросом, не ответит сам себе, что нельзя их считать ни верующими, ни благоразумными, ни своими, раз их смогли смутить ереси? И что удивительного (думаю я), если кто-то, прежде считавшийся надежным, потом отпадает? Саул, муж добрый паче прочих, потом погибает от зависти; Давид, муж добрый по сердцу Господа, потом стал повинен в убийстве и разврате; Соломон, одаренный от Господа всей благодатью и мудростью, склонен женщинами к идолопоклонству. Только одному Сыну Божиему дано было пребывать без греха. Если епископ, диакон, вдова, дева, наставник или даже мученик отпадут от правила веры, – неужто надо будет думать, что в ереси есть истина? Что же мы – веру утверждаем по лицам или лица по вере? Никто не мудр, никто не верен, никто не велик, если он не христианин: а только тот христианин, кто претерпел до конца (Мф 10:22). Ты, – поскольку ты человек, – знаешь всякого извне; ты думаешь, как видишь, а видишь ты лишь то, что у тебя перед глазами, но очи Господа, как сказано, высоки (Иерем 32:19). Человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце (1 Цар 16:7). Ибо познал Господь Своих (2 Тим 2:19), и растение, которое не Отец насадил, искореняет (Мф 15:13), и делает первых последними (20:16), и лопата в руке Его, и очистит гумно Свое (3:12). Пусть побольше и во все стороны разлетается мякина легкой веры, провеваемая искушениями, – тем чище будет пшеница, засыпанная в закрома Господни. Разве не удалились от Самого Господа некоторые из учеников, поддавшись соблазну? Но ведь прочие не подумали, что из-за этого и они должны удалиться от Него: напротив, те, которые знали, что Он есть Слово жизни и пришел от Бога, пребывали спутниками Его до конца, хотя Он кротко предлагал удалиться и им, если они того желают. И не так уж важно, если апостола Его покинули некто Фигелл, и Гермоген, и Филит, и Гименей: ведь и сам предатель Христа был из апостолов. Мы дивимся, если кто-то покидает Его Церкви, а ведь то, что мы терпим по примеру Самого Христа, и показывает, что мы – христиане. Они вышли от нас, – говорит апостол, – но были не наши; ибо, если бы они были наши, то остались бы с нами (1 Ин 2:19).