«Повели, Господи, алчной смерти удержать опустошительную руку свою; я стала как вдова; смертные объемлют меня болезни».

Безлюдными сделались улицы, опустели и необитаемы дома, на стогнах не слышно человеческого голоса.

По милосердию Твоему, Господи, вонми жалобным крикам бессловесных животных.

Гумно плачет о своем владельце; земледелец оставил работу свою; стадо плачет о пастухе; рассеяно, разогнано оно по горам. Уныло ржет конь и горько плачет о своем господине.

Вот, погибли наши нивы, потому что не стало земледельцев; плачут виноградники и луга, служившие пажитью скоту.

Заключи, Господи, двери шеолу, загради зев смерти, запечатай уста гробам, в которых яростно зияет смерть.

Запустение царствует в домах, пустота – на торжищах; смрадны стали жилища от болезней и струпов, полны зловония торжища от мертвых тел.

И вне, и внутри, и там, и здесь, – повсюду царствует воня[130] тления. Смерть поставила у нас точило[131], о котором молва ходит по целой вселенной, и в это точило ввергла она все земные народы и истоптала их, как грозды.

Не предадим, братия, забвению того, какой праздник составила себе у нас смерть. Если бы и каменное было у нас сердце, и тогда должны бы мы были почувствовать, что постигло нас.

Да не будет с нами того, чтобы во время гнева нам плакать, а как скоро освободились от наказания, – заставлять плакать сирот.

Не сегодня только будем милостивыми, а наутро – закоснелыми ненавистниками. Напротив того, – во все и во всякое время с чистым сердцем будем умолять Бога, чтобы удалил от нас губительную язву и, по милосердию Своему, удержал гнев Свой и, чтобы когда при конце приидет Он во славе, с Ним вместе и мы вошли в чертог.

63. На губительную язву

63. На губительную язву

Какая теперь нужда повествовать о чем отдаленном? Вот, смерть нашла себе пажить в наших жилищах и пожирает всякий возраст[132].

Одним бичом гнева гонит она и отца, и матерь, и детей; повергает на землю тела их и рассыпает их кости во гробе.

В объятиях у матерей умирают любимые ими дети; младенцы вместе с породившей их утробой вянут, как цветы.

Безмолвно лежит матерь, на лоне у нее – грудной младенец; лобзает ее и, ласкаясь к ней, играет ее волосами и плетениями их.

Кличет ее лепечущим своим языком, но она молчит, не поет ему колыбельных песен, не дает горячих лобзаний.

Куда же сокрылся в ней этот источник несказанной матерней любви? Почему говорливые прежде уста теперь не лобзают плода чрева своего?

Что не укорите вы, подруги, эту безжалостную матерь? Младенец – у нее на груди, а она и не взглянет на него!