И теперь страдающий; если он не уделяет внимания тому, чтобы всерьез принять в рассмотрение эту мысль о вечности и вечном блаженстве, если он, измеряя тяжесть страдания, измеряет ее не на предмет блаженства: разве тогда удивительно, что это временное страдание получает перевес, разве удивительно, что он находит его тяжким, ужасно тяжким, – ах, когда вечность однажды взвесит его, она, вероятно, найдет его слишком легким; ведь чем более тяжек в этом смысле оказывается человек, тем он ближе к тому, чтобы вечность нашла его слишком легким. Или если страдающий все же один-единственный раз возьмет эту мысль о вечности словно бы в свою руку и прикинет ее вес, – но найдет, что вес ее невелик: разве удивительно, что временное страдание будет весить больше! И если тогда страдающий мгновением позже снова отбросит – и отбросит с равнодушием – эту мысль о вечном: разве тогда удивительно, что он найдет страдание еще более тяжким, тяжким до отчаяния, – ведь тогда не просто страдание будет его тяготить, но он сам будет делать страдание тяжелее дерзкой мыслью, будто он, должно быть, оставлен Богом, – потому что он сам отделался от вечного! Ах, разве удивительно, если такой страдающий, в конце концов, в отчаянии станет искать последнего выхода, желая покончить с этой мукой, – положив начало тому, что встретит его в вечности!

После этих печальных размышлений давайте теперь перейдем к прочитанному слову апостола и поразмыслим над ним; все же Павел был, вероятно, человеком, который знал толк в том, чтобы соизмерять и взвешивать; в самом деле: не было лести в устах Христа[358], а значит, и апостол не взвешивал лукаво.

«Кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу». Итак, страдание производит в безмерном преизбытке вечную славу. Но если страдание в любое мгновение, а значит, и тогда, когда временное страдание предельно тяжко, производит в таком преизбытке славу: тогда ведь блаженство перевешивает его. Ведь то, посредством чего производится нечто иное, средство, с помощью которого это нечто приобретается, является, очевидно, чем-то менее значительным, а цель – чем-то более высоким. Это столь простая, столь обыкновенная и все же столь глубокая мысль: считать самым прискорбным, самым отвратительным смешением понятий, когда человек переворачивает отношение и обращает цель, – то, что само по себе является целью, – в средство, например, обращает истину в средство, которое служило бы корыстолюбию или честолюбию, или прочим скверным страстям. Нравственная философия, которая занимается тем, что в себе и для себя является целью, учит, что средство стои́т ниже, чем цель. Да, даже когда целью является что-то земное, и другое земное является средством: все же в таком соотношении средство менее значительно, чем цель, даже если в другом смысле цель и средство одинаково незначительны, поскольку и то, и другое – земное. Так, когда некто приобретает за деньги какое-либо из земных благ, он рассматривает деньги как нечто менее значительное, чем то благо, которое он приобретает на них; тогда как, быть может, в другое время он принимает деньги за цель, а нечто другое земное за средство – за то менее значительное, посредством чего он добывает деньги.