Наш хор всегда исполнял «На реках Вавилонских» по нотам композитора Крупицкого. Простая музыка. И неповторимая. Но этот псалом поется три раза в году: в Неделю о блудном сыне, в Неделю о Страшном суде и в канун Прощеного воскресенья. Три раза. Это мало. Однако наши церковные бабушки целый год ждут неповторимого, тех молитв, которые поются лишь раз в году.

Старушка на двух палочках привычно осведомилась, будем ли мы сегодня петь «Седе Адам» и стихи по шестой песни канона? Какие тонкие слушатели! Когда-то давно я раздобыл нотные рукописи одного старинного монастыря. Девчоночьи ноты, сказал бы я: вся партитура в витиеватых буквицах с завитками, а по краям цветочки и херувимы, вырезанные из открыток и конфетных оберток, — женщины, хоть и в монашеских одеждах, никак не могут без красоты! Среди рукописных «пиэс» одна сердечно сентиментальная — стихира Сырной недели на «Господи воззвах» «Седе Адам». И мы ее пели. Музыка незатейливая, даже в чем-то примитивная, но чрезвычайно трогательная. И вместе с бабушкой я теперь жду этот вечер и эту стихиру. Теперь мы ее поем просто на шестой глас. Если вы умеете петь «Царю Небесный», значит, знаете этот напев, знаете, как звучит шестой глас. Вот и спойте:

Седе Адам прямо рая и, свою наготу рыдая,

плакаше:

Увы мне! Прелестию лукавою увещану бывшу,

и окрадену, и славы удалену!

Увы мне! Простотою нагу, ныне же недоуменну!

Но, о раю, ктому твоея сладости не наслаждуся!

Ктому не узрю Господа и Бога моего и Создателя!

В землю бо пойду, от неяже и взят бых.

Милостиве Щедрый, вопию Ти:

помилуй мя падшаго.

Правда, красиво? Вот вам и упражнение в созерцании. Стихира — одна из многих. Она помещает слушателя у ворот рая, настраивает его зрение на созерцание этих навсегда захлопнувшихся дверей. Мы не просто смотрим глазами Адама, поем его голосом, плачем его слезами, но понимаем, чувствуем сердцем, что эта история — про меня, это моя трагедия — семейная и личная. Адам сидит напротив райских дверей и оплакивает свою наготу и бездомность, тоскует по дружбе с Богом, по тому дару простого непосредственного общения со своим Отцом, который он утратил навсегда. Теперь его судьба — земля и прах. И старинная партитура кричала пронзительным аккордом: «В землю бо пойду!» и едва слышным пиано: «от неяже и взят бых».

Стенания Адама пронизывают все богослужение этого дня. И по шестой песни канона утрени выходит канонарх и торжественно и внятно читает кондак и четыре строфы икоса, а хор к каждой строфе поет трогательный припев голосом Адама: «Милостиве, помилуй мя падшаго». Только раз в году звучит Адамов плач. Этим плачем начинается Великий пост. Поэтому люди церковной культуры так боялись пропустить этот зачинательный аккорд постного богомыслия.

Пост начинается с созерцания дверей, а потому первый день поста — Прощеное воскресенье. Поститься еще не начали, но уже погрузились в богомыслие. И предмет размышлений — двери рая.

Как же по-разному можно мыслить двери: двери, в которые ты вот-вот войдешь, — это не те же двери, из которых ты только что вышел, оставив надежду когда-нибудь вернуться.

Пост начинается и заканчивается у дверей. Путь Великого поста — от дверей Адамова рая до дверей Христова Гроба. Не стучитесь. Не пробуйте открыть. Секрет в том, что у рая вообще не должно быть дверей. Поэтому их просто выломают. Изнутри.

Первая седмица

Первая седмица

Говеть или поститься?

Говеть или поститься?

Разговор о посте надо бы начинать с терминов, с «постной лексики». Здесь три самых известных корня: существительное «пост», глаголы «поститься», «говеть», прилагательные «постный» и «скоромный».

Сначала о приятном. «Скоромный» — последнее в списке. Наше слово, славянское, родственное слову «корм». «Ско́ром» — «жир, жирная пища, масло». От него кокетливое «оскоромиться», «скоромная пища», просто «скоромное». Уже не первый век проникает в светскую лексику церковная: «скоромный взгляд», то есть нескромный, животный, похотливый; «скоромная книжонка», «скоромные мечты». Кажется, ничего дурного в жирной пище нет, а без сливочного масла вообще тускнеют краски жизни. Но наши предки заимствовали эту кулинарную образность, чтобы подчеркнуть липкость греха, постыдных наклонностей, нужду в обуздании всего этого скоромного буйства.

Наше родное слово «пост», оказывается, вовсе и не родное. По одной из версий, заимствовано из древневерхненемецкого fasto. Люди, «испорченные» английским языком, сразу припоминают fast или fasting, в значении «пост», «поститься». В слегка измененном виде это слово с тем же значением есть и в других германских языках. Особо продвинутые даже вспомнят обнадеживающее to break fast — «разговеться». А вот глагол «говеть» исконно славянский — «проявлять уважение, воздавать честь». Этот корень мы слышим в глаголе «благоговеть», то есть относиться с глубочайшим почтением. Хочется помянуть еще и забытое прилагательное «говейный». Было такое выражение «говейный отрок» — так называли юношу до вступления в брак, и значило это — чистый, нетронутый, незапятнанный.

Скажете, «поститься» и «говеть» — синонимы? Не совсем. Если глагол «поститься» ставит акцент на воздержании от пищи, то слово «говеть» выдает некий внутренний трепет, эмоциональную взволнованность святыней, чувство глубокого уважения.

Поститься — это снаружи, внешнее действие, некоторая форма, ритуальность, поза.

Говеть — это глубоко внутри, очень лично, предельно волнительно.

Пост — бледное лицо, тихий голос, сухой ответ, сдержанная речь, сознательное эмоциональное самоумерщвление.

Говеть — горящий взгляд, готовность к действию, живая сосредоточенность, решительная бодрость — «отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы».

Поститься — пепел. Говеть — пламя.

Можно говеть, но не поститься.

Можно поститься, но не говеть.

Воздержание от пищи — еще не свидетель того внутреннего горения и чистой взволнованности, которая и является стержнем религиозного чувства. Но этот внутренний «страх и трепет» не может долго оставаться без воплощения в поступке или ритуале. Он просится об-наружиться. Чем сильнее чувство, тем большей оно требует означенности. Ему неодолимо хочется разродиться в действие и знак, обозначить себя. Как влюбленного юношу тянет к подвигу и невероятным поступкам, так и человека, по-настоящему взволнованного Истиной, влечет к чрезвычайному проявлению этого чувства. Из этой внутренней взволнованности и родились все наши обряды, ритуалы и духовные практики.

В самом по себе воздержании от пищи нет ничего оригинального. Это некий культурный знак, универсальный, всечеловеческий, не являющийся принадлежностью или изобретением какой-то одной религии или народности. От пищи отказывались и индусские аскеты, и иудейские пророки, и сицилийские пифагорейцы, а сегодня еще и политические деятели, и мнительные актрисы. Каждый вносит свое значение в эту универсальную форму.

Всем хорошо понятно, почему держал голодовку Махатма Ганди или зачем предается диете фотомодель. Зачем христиане воздерживаются от пищи в период Великого поста? Почистить организм? Не смейтесь, именно так часто толкуют наши посты светские люди. Слышал неоднократно. Самый простой ответ на вопрос «зачем верующие постятся?» вы найдете в Евангелии: от избытка сердца говорят уста (Лк. 6: 45). Избыток сердца требует подвига, поступка, знаковой оформленности. Избыток сердца естественно просится в нечто важное, но формально бесполезное. Христиане постятся не ради здоровья. Пост — бесполезен, как бесполезны цветы. Но любящий может перевернуть весь город, потратить последние деньги, чтобы у его девушки был лучший в мире букет.

Говение — причина поста, то есть воздержания от пищи. Говение — горение, внутренний огонь веры, трепет благоговения. Чтобы поддержать жизнь этого огня, надо погасить все другие пожары, устранить все окрестные задымления. Этого трепета ищут в опыте поста. Внешние усилия, то есть постное воздержание, формальная, сухая дисциплина, помогают это внутреннее горение усилить.

А если нет горения? Не смущайтесь. Все есть. И именно простая постная дисциплина помогает этот заброшенный и едва теплящийся огонек обнаружить и оживить.

Кто поставил Церковь на колени?

Кто поставил Церковь на колени?

В детстве я с интересом читал биографию Ленина. Это был легкий увлекательный детектив о том, как Ильич ловко обходил царскую охранку. Тюремные будни вождя дышали спокойным уютом, а чернильница из хлеба и молока будила здоровый пролетарский аппетит. Там в камере Ильич не только писал на полях классических книг, но и усердно клал земные поклоны, чем приводил в замешательство своих тюремщиков. Известно — безбожник!

Ленин обнаружил, что земной поклон — это лучшая зарядка для всех групп мышц. И не сомневайтесь, кланялся он не ради молитвы. Просто делал гимнастику. Так я впервые узнал о земных поклонах. От Ленина.

Второй эпизод — замечательный «Нахаленок», рассказ Шолохова. Восьмилетний Мишка, маленький и озорной, «озвучивал» поклоны благочестивого деда — звонко стукал в стенку, как только голова деда касалась пола.

Вот мое первое впечатление от земных поклонов: нечто нелепо-забавное, с шутовским звоном головы о дощатый пол. Так нас видят нецерковные люди. Не все. Многие. Обижаться не следует. Рассматривать свою жизнь под новым углом зрения — полезное духовное упражнение. Нас так видят? Это повод разобраться: что мы делаем, с какой целью, кто все это начал, надо ли продолжать?