Я успокаивал себя мыслью, что как только я привыкну к новой обстановке, все будет хорошо. Это все равно, что впервые прийти в дом, в котором раньше никогда не бывал. Сначала ощущение странное, но уже через пару часов, несколько пообвыкнув, начинаешь чувствовать себя увереннее. Я сознавал, что то же самое произойдет, как только с меня снимут повязку. У меня по-прежнему оставались спрятанные в надежном месте компас и карта, так что по крайней мере это будет хоть каким-то преимуществом.

Здесь было холодно: холод был сырым, затхлым, древним. Пол был сырой. Я сидел в жидкой грязи и дерьме. Я обнаружил, что могу руками дотронуться до стены. Она оказалась оштукатуренной, с отслоившимися и обвалившимися кусками, а у самого пола зиял провал. Бетонный пол был грубый и неровный. Поскольку весь вес моего тела был сосредоточен на заднице, я попытался переменить положение. Я попробовал было вытянуть ноги, но это не помогло, тогда я снова подобрал их под себя и постарался наклониться вбок. Но в какую бы сторону я ни наклонялся, у меня начинали болеть руки. Мне просто никак не удавалось найти удобное положение.

Я слышал доносившиеся снаружи громкие голоса и шаги. Судя по всему, в двери было какое-то отверстие или окошечко, и я чувствовал, что на меня смотрят, изучают как некую новую достопримечательность, — просто таращатся пустыми глазами. У меня мелькнула мысль, что, если мне суждено когда-нибудь выбраться отсюда, я больше никогда в жизни не пойду в зоопарк.

Боль от наручников и постоянного напряжения мышц стала невыносимой. Наблюдают за мной или нет, у меня не оставалось выбора, кроме как постараться улечься, чтобы облегчить нагрузку. Я все равно ничего не терял. Пока не попробуешь, все равно ничего не узнаешь. Я перевернулся на бок, и тотчас же последовало облегчение — и громкие крики. Я понял, что сейчас меня снова начнут бить. Все до одного нервные окончания моего тела завопили: «Твою мать! Твою мать! О нет, только не это…»

Я попытался было снова усесться, опершись всем своим весом на стену, но не успел. Со скрежетом отодвинулся засов, и охранники завозились с перекосившейся дверью, стараясь ее открыть. Дверь тряслась и грохотала, как старые гаражные ворота и, наконец, распахнулась, продолжая громыхать, словно гроза в кукольном театре. Это был самый устрашающий звук, какой я только когда-либо слышал, жуткий, абсолютно жуткий.

Ворвавшись в камеру, охранники схватили меня за волосы, пиная ногами и колотя кулаками. Смысл их разъяренных криков не вызывал сомнений. Усадив меня обратно в неудобное положение, охранники покинули камеру, захлопнув за собой дверь. С лязгом задвинулся засов, и отголоски шагов затихли вдали.