Несмотря на все его усилия, остатки памяти где-то сохранились, возможно, в той неведомой области, что скрывается глубже подсознания. В противном случае она вообще не ощущала бы стыда, потому что никаких воспоминаний о том скотском разврате, которому она предавалась этой ночью и раньше, у нее не сохранилось бы. Но угнетавший ее стыд был, с точки зрения доктора, порождением под-подсознания, где оставались несмываемые пометы жизненного опыта. Этот глубочайший из всех уровней памяти был, по убеждению Аримана, практически недоступен и не представлял для него никакой опасности. Он должен был лишь тщательно стереть все следы, которые оставались в ее сознании и подсознании — и ему ничего не могло угрожать.

Кое-кто гадал, не могло ли это под-подсознание быть душой. Но доктор не относился к числу этих людей.

— Если все же у тебя будут какие-либо основания считать, что ты подверглась сексуальному насилию — ты почувствуешь боли или заметишь какие-то следы, — ты не будешь подозревать никого иного, кроме ушедшего от тебя мужа, Эрика. Теперь скажи мне, ты действительно понимаешь все, что я тебе только что сказал?

Ее ответ сопровождался спазмом быстрого сна, как будто в этот момент те воспоминания, о которых говорил Ариман, вытекали из ее существа сквозь подергивающиеся глаза.

— Я понимаю.

— Но тебе строго запрещено сообщать Эрику о своих подозрениях.

— Запрещено. Я понимаю.

— Хорошо.

Ариман зевнул. Независимо от того, насколько интересной была игра, в конце концов все заканчивалось необходимостью убрать игрушки и привести в порядок комнату. Хотя он понимал, почему аккуратность и порядок были абсолютно необходимы, но все же жалел о времени, которое приходилось тратить на уборку, не меньше, чем в те годы, когда был мальчиком.

— Пожалуйста, проводи меня в кухню, — требовательным тоном сказал он и еще раз зевнул.

Все такая же изящная, несмотря на грубость, с которой он совсем недавно овладевал ею, Сьюзен двигалась по темной квартире с текучей грацией японской золотой рыбки, неспешно играющей в полуночном пруду.

Войдя в кухню, Ариман, которого мучила жажда, как и любого игрока после длительной и утомительной игры, сказал:

— Скажи мне, какое пиво у тебя есть?

— «Циндао».

— Открой для меня бутылку.

Она извлекла бутылку из холодильника, пошарила в ящике в темноте, нащупала открывалку и откупорила бутылку.

Находясь в этой квартире, доктор следил за тем, чтобы как можно реже касаться поверхностей, на которых могли бы сохраниться отпечатки пальцев.

Он пока еще не решил, должна ли будет Сьюзен самоликвидироваться, когда он закончит свою игру с нею. Если он придет к выводу, что самоубийство будет достаточно интересным, то ее долгая и гнетущая борьба с агорафобией окажется вполне убедительной причиной, а предсмертное письмо даст основание закрыть дело без тщательного расследования. Но более вероятно, думал он, что она пригодится для большей игры с Марти и Дасти, кульминацией которой должны стать массовые убийства в Малибу.