— После того как я уйду, ты закроешь дверь кухни, запрешь все замки и подопрешь ручку стулом, как и было. Ты вернешься в постель, ляжешь, выключишь лампу и закроешь глаза. После этого ты мысленно выйдешь из часовни, в которой сейчас находишься. Когда ты закроешь за собой дверь часовни, все воспоминания о том, что произошло с того момента, когда ты подняла телефонную трубку и услышала мой голос, до тех пор, пока ты не проснешься в постели, будут стерты — каждый звук, каждый вид, каждая деталь, каждый нюанс исчезнет из твоей памяти и никогда в ней не восстановится. Затем, считая до десяти, ты поднимешься по лестнице, и, когда ты скажешь «десять», к тебе вернется полное сознание. Открыв глаза, ты будешь считать, что проснулась после освежающего сна. Если ты поняла все, что я сказал, то, пожалуйста, скажи мне об этом.

— Я поняла.

— Доброй ночи, Сьюзен.

— Доброй ночи, — ответила она, открывая перед ним дверь.

Ариман вышел на площадку и шепнул:

— Спасибо.

— Вам всегда рады, — послышалось в ответ, и Сьюзен тихо закрыла дверь.

С моря, как армада вторжения, желающая похитить всю память о мире у тех, кто мирно спал в своих уютных домах, надвинулись галеоны[33] тяжелого тумана. Сначала они лишили мир цвета, затем деталей, а после этого принялись за объем и форму.

Из-за двери, изнутри, донесся звук цепочки безопасности, скользнувшей в гнездо.

С мягким шорохом задвинулся засов, секундой позже — второй.

Доктор улыбнулся, удовлетворенно кивнул, отхлебнул глоток пива и, чего-то ожидая, окинул взглядом лестницу. На серых резиновых ступеньках блестели капли росы — слезы на мертвом лице.

Скрипнуло дерево о металл: это Сьюзен подпирала спинкой кленового стула дверную ручку. А сейчас она должна босиком отправиться в постель.

Не прикасаясь к перилам, ловкий, как юноша, доктор Ариман спустился по крутой лестнице, на ходу поднимая воротник плаща.

Кирпичи на фронтоне намокли и казались темными, как кровь. Насколько он мог разглядеть в тумане, на променаде набережной никого не было.

Створка ворот в белой ограде скрипнула. Но в этом осевшем на землю облаке звук был приглушенным, его не уловило бы даже ухо кошки, караулящей мышь у норы.

Уходя, доктор прикрывал лицо, чтобы его нельзя было разглядеть из дома. И приходил он с такими же мерами предосторожности.

Ни раньше, ни теперь в окнах не было никакого света. Пенсионеры, арендовавшие два нижних этажа дома, вне всякого сомнения, свили себе гнезда под одеялами и спали так же безмятежно, как и их попугаи, смежившие глаза на своих жердочках в накрытых покрывалами клетках.