Кто мог запрограммировать Скита? Когда? Каким образом? Где? Для каких будущих целей? И почему из всех миллионов людей выбрали именно Скита, человека, который сам считает себя кретином, наркоманом, безропотным неудачником (и все это так и есть)?
Все это очень отчетливо попахивало паранойей. Возможно, эта бредовая теория имела бы смысл в мире разговоров о паранормальных явлениях, в котором обитал во время работы — да, пожалуй, и в остальное время, когда не спал, — Пустяк Ньютон, в той несуществующей, но заботливо пестуемой Америке, где коварные инопланетяне деловито совокупляются с несчастными человеческими женщинами, где существа из иных измерений несли ответственность как за глобальное потепление, так и за возмутительно низкие проценты, начисляемые владельцам кредитных карт, где президент Соединенных Штатов был тайно заменен двойником-андроидом, собранным на заводах Билли Гейтса, где Элвис Пресли не умер, а живет на секретной космической суперстанции, построенной Уолтом Диснеем, и работой которой он продолжает руководить и сейчас; вернее, не он сам, а его мозг, пересаженный в донорское тело, известное нам под именем звезды рэпа и титана кинематографа Уилла Смита. А вот здесь мысль о запрограммированном Ските не имела смысла — здесь, в реальном мире, где Элвис был окончательно и бесповоротно мертв, где Дисней был тоже мертв, а самое близкое отношение к сексуально озабоченным инопланетянам имела эмблема с надписью «Звездный путь» на упаковках «виагры».
Дасти сам посмеялся бы над своей головоломной теорией… если бы только Скит не сказал ему, что был «проинструктирован» прыгнуть вниз головой с крыши дома Соренсона, если бы только Малыш не впал в тот жуткий транс в клинике «Новая жизнь», если бы только у каждого из них — Скита, Марти и самого Дасти — в течение дня не пропадало несколько отрезков времени, если бы их жизни не рушились с такой поразительно странной синхронностью и непреодолимостью природного катаклизма, какую можно увидеть, разве что наблюдая за многосерийными похождениями трагических Даны Скалли и Фокса Малдера. Если смех был долларами, хихиканье — четвертаками, а улыбки — пенни, Дасти за эти минуты успел бы превратиться в нищего.
Уверенный в том, что бессонница привязалась к нему до конца ночи, он решил побриться и принять душ, пока Марти пребывала в лекарственном сне. Если она, проснувшись, вновь окажется охваченной той же гротескной боязнью себя, то, конечно, не захочет, чтобы муж выпускал ее из поля зрения, так как наверняка будет опасаться, что каким-то образом вывернется из узлов и приблизится к нему с намерением убить.