— Нет. — Святейший отец резко остановился возле открытой двери вертолета и взглянул в глаза Фарелу. — Нет, — повторил Папа. — Он не присоединится ко мне. Я это знаю, а он знает даже лучше меня.

С этими словами Джакомо Печчи, Папа Римский Лев XIV, отвернулся от Фарела и позволил одетым в черные костюмы охранникам подсадить его на ступеньку вертолета. За ним последовали сопровождающие. Дверь закрылась, Фарел попятился назад и подал знак пилоту.

Рокот мотора превратился в оглушительный гром, рванул ветер, заставивший Фарела и швейцарских гвардейцев пригнуться, и винтокрылая машина оторвалась от крыши. Пять, десять секунд она поднималась медленно. А потом устремилась прочь и исчезла из виду.

158

158

Марчиано разглядел в дыму высокую фигуру в тот самый миг, когда Геркулес ударил охранника костылем. Увидел, как она поднимается по склону холма по другую сторону от ватиканской радиостанции, направляясь прямо к ним. Тогда-то Марчиано и понял, что, когда вагон вывезут из Ватикана, его там не будет. Отец Дэниел, Гарри Аддисон со своим странным карликом, словно сошедшим со страниц какого-то романа, — тут они ничем не могли помочь. С этим должен был разобраться он сам. В одиночку.

* * *

Палестрина был одет не в свой обычный черный костюм с белым священническим воротничком; сейчас на нем было полное облачение кардинала. Черная сутана с красными кантом и пуговицами, красный кушак на поясе и красная скуфья на голове. На массивной золотой цепи висел большой золотой же наперсный крест.

По дороге туда он остановился возле фонтана Орла, который без труда отыскал даже в непроглядном дыму. Но впервые аура прославленного геральдического символа Боргезе, всегда оказывавшая на него столь глубокое и сугубо личное воздействие, из которой он черпал силу, отвагу и уверенность, не затронула его. То, на что он глядел, не обладало магией, не пробуждало тайно живущую в нем сущность царя-завоевателя, как это всегда бывало прежде. Он видел перед собой лишь старинное изваяние орла. Скульптуру. Деталь оформления фонтана. И ничего более.

Из его необъятной груди вырвался тяжелый вздох, и, прикрывая рукой рот и нос от удушающего едкого дыма, он направился к единственному прибежищу, которое у него было.

Поднимаясь на холм, он ощущал тяжесть своего огромного тела. И еще заметнее она сделалась, когда он распахнул дверь и пошел по мраморным ступенькам узкой крутой лестницы, ведущей на верхние этажи радиостанции Ватикана. В полной тишине он, напрягая силы, с тяжело бьющимся сердцем, разрывающимися легкими, в конце концов преклонил колени перед алтарем Христа в маленькой часовне, примыкающей к пустой трансляционной студии.