Возможно, всех нас, но нас двоих в особенности.

После долгого молчания Бланес поднял глаза. Никогда еще Элиса не видела его таким бледным, таким растерянным.

— Не нужно… рассказывать того, чего не хотите, — тихо сказал он. — Я расскажу вам, что происходит со мной, а вы просто скажете, похоже ли это на то, что испытываете вы. — Он обращался в первую очередь к женщинам, и Элиса подумала, что, возможно, он уже говорил об этом с Зильбергом. — Его я вижу в моих страшных снах, в моих «отключениях»… И когда он появляется… я вижу, как я сам делаю жуткие вещи. — Он понизил голос, на щеках появились пятна румянца. — Я должен их делать, как будто он принуждает меня. Я делаю это с… моей сестрой или матерью. Это не доставляет мне удовольствия, хотя иногда в этом есть и удовольствие. — Молчание было гробовым, и Элиса поняла, каких усилий стоило Бланесу все это сказать. — Зато всегда присутствует… насилие.

— У меня жена, — сказал Зильберг. — Моя жертва в снах она. Хотя сказать «жертва» мало. — Лицо этого мощного мужчины сморщилось, он поднялся и повернулся к ним спиной.

Он долго рыдал, и никто был не в силах его утешить. Элиса содрогнулась от еще одного внезапно нахлынувшего воспоминания: воспоминания о том дне, когда она видела такие же его рыдания перед люком кладовой.

Когда он снова повернулся к ним, лицо Зильберга блестело, он снял очки.

— Я живу с ней раздельно… Мы не развелись, потому что по-прежнему любим друг друга. Больше того, я люблю ее как никогда раньше, но я не мог жить дальше рядом с ней… Я так боюсь причинить ей боль… Боюсь, что он заставит меня это сделать…

Жаклин Клиссо встала и отошла к окну. В гостиной было темно и тихо.

— Считайте, что вам повезло, — сказала она, не оборачиваясь, устремляя взгляд в ночь через грязные стекла. Больше всего в ее исповеди Элису поразило то, что голос ее не изменился: она не плакала, не жаловалась. Если Зильберг говорил, как обреченный, Жаклин Клиссо говорила, как осужденный, приговор которому уже привели в исполнение. — Я никогда никому об этом не рассказывала, только врачам «Игл Груп», но, наверное, скрывать дальше ни к чему. Уже много лет мне кажется, что я больна. К такому заключению я пришла, когда развелась с мужем и бросила сына через год после возвращения с Нью-Нельсона и когда решила оставить преподавание и свою работу. Теперь я одна, живу в Париже, в студии, за которую платят они. В обмен за это они просят только, чтобы я рассказывала им о своих снах… и о своем поведении. — Она стояла совершенно неподвижно, формы ее были четко очерчены экстравагантным коротким платьем. Элиса была уверена, что, кроме этого платья, на ней ничего нет. — Но нельзя сказать, что я живу одна. Я живу с ним, если вы понимаете, о чем я. Он говорит мне, что мне делать. Угрожает. Заставляет желать какие-то вещи и наказывает меня с помощью меня же самой, моими собственными руками… Я уже пришла к мысли, что сошла с ума, но они убедили меня, что это последствия Воздействия… Как там они это называют? «Посттравматический психоз»… Я называю его иначе. Когда я набираюсь храбрости, чтобы дать ему имя, я называю его Сатана, — шепотом выговорила она. — И он заставляет меня сходить с ума от ужаса.