— Учись у меня, Лука. Все, что я знаю, все, чему я тебя научил, я узнал из книг. Я жил книгами, и только ты показал мне настоящую жизнь, Лука, и я хочу, чтобы ты пообещал, что и твоя жизнь не пройдет впустую, что ты не потратишь ее зря…

Большое круглое лицо сморщилось, по плоским щекам покатились слезы. Джорджио плакал потому, что ему было страшно — нет, не умирать, а оставлять Луку одного. Он протянул свои хрупкие руки к Луке, как мать протягивает руки к ребенку. Лука прижался к нему, положил голову ему на грудь, и Джорджио прижал его к своему угасающему сердцу.

Они долго лежали молча, радуясь близости друг друга. На протяжении этой длинной ночи Джорджио изредка шептал отрывочные фразы:

— Все, что тебе нужно, написано в книгах, помни, Лука…

Только перед рассветом Лука почувствовал, что Джорджио уснул, но он остался лежать в той же позе, боясь разбудить друга, если пошевелится. В полусне он мысленно строил планы, чем они займутся, когда Джорджио выпишут из больницы. Он сознавал, что перспектива потерять Джорджио вполне реальна, однако надеялся, что бог подарит ему еще немного времени. Никогда в жизни Лука не молился так усердно, как в эту ночь. Он молился, сжимая в зубах золотое сердечко и добавляя новые отметины к тем, которые оставила на золотой поверхности его мать, сжимавшая медальон в зубах во время родов.

Утром Джорджио повезли в операционную. Лука все не мог понять, почему ему нельзя пойти вместе с другом, он даже полез в драку, набрасываясь на каждого, кто пытался его удержать, и в конце концов ему пришлось сделать укол успокоительного, чтобы он затих. Лука уселся на пол под дверью операционной, положив голову на согнутые колени, закрыл глаза и стал молиться. Когда лекарство начало действовать, его голова поникла. Каролла поднял спящего мальчика, отнес в комнату для посетителей и положил там на узкую кровать.

Взяв красное шерстяное одеяло, Пол Каролла наклонился над Лукой, чтобы его закрыть, впервые как следует присмотрелся к мальчику и замер в оцепенении. У Луки были светлые, почти белые волосы, светлые ресницы лежали на щеках, порозовевших оттого, что он долго сидел, положив голову на колени. Восхищенный и смущенный собственным восхищением, Каролла отступил от кровати, все еще держа одеяло в руках. Ему до сих пор не доводилось видеть такого красивого ребенка. Самое странное, что Лука относился к тому же типу, что и жалкий, деформированный урод, который приходился ему сыном. Неожиданно для себя Каролла произнес вслух:

— Ну почему, почему ты не мой сын?

Услышав собственный голос, он испугался и быстро огляделся, но никто, кажется, не подслушивал. Потом он накрыл Луку и сел возле кровати, все еще глядя на мальчика. Каролла не помнил, как уснул. Проснулся он оттого, что хирург легко тронул его за плечо.