Со стыдом чувствуя жжение слез, внезапно превративших место катастрофы в смазанное пятно, Кэдмон быстро повернулся спиной к Эди. В эту ночь она и так уже увидела достаточно, и ей незачем видеть, как плачет взрослый мужчина.
— Мне нужно облегчить мочевой пузырь, — пробормотал Кэдмон, добавляя еще одну ложь к постоянно растущей куче.
Быстро помахав рукой, он направился в противоположный конец усеянного камнями берега, подальше от возбужденной суеты и искореженной обугленной стали.
Перед глазами у него все еще расплывалось. Он включил фонарик. «Чтобы не опозориться еще сильнее, свернув себе шею», — раздраженно подумал Кэдмон, пробираясь между грудами каменных обломков, в течение многих лет отрывавшихся от отвесной скалы.
Эмоционально и физически опустошенный, он уселся на плоский камень и, поставив локти на колени, обхватил голову руками, угрюмо уставившись на мягко набегающие волны.
— Как я мог быть настолько самоуверенным, что… — и вдруг осекся на середине самобичующей фразы.
Увидев краем глаза слабо блеснувшую точку, Кэдмон вскочил и, взобравшись на большие камни, распластался на животе, чтобы лучше видеть золотой предмет, застрявший между двумя огромными глыбами известняка.
Он посветил фонариком в глубокую щель, и у него перехватило дыхание.
Там, наклонившись под неестественным углом, лежала резная золотая крышка размером приблизительно два с половиной на четыре фута.
Крышка Ковчега Завета. То, что древние евреи называли «милосердным сиденьем».
На крышке были закреплены две крылатые фигуры со строгими ликами. Херувимы Гавриил и Михаил.
Вне всякого сомнения, самая прекрасная вещь, какую ему только доводилось когда-либо видеть.
— Да, воистину, неисповедимы пути Господни, — пробормотал Кэдмон, прекрасно сознавая, что херувимов традиционно ассоциировали с основным элементом пламени.
Оглушенный находкой, он протянул руку и прикоснулся к резной крышке.