Нильс завернул за угол. Он спешил на звуки Третьей симфонии. Операционные находились на отшибе, но больничная аура чистоты и стерильности достигала и этих дальних пределов. Пока он мчался к операционным, в голове у него мелькали портреты людей, с которыми он познакомился за последние два дня: Амундсен из Амнистии, все те жизни, которые он спас, и одна, которую собирался загубить: жизнь его жены. Нильс вспомнил, как поздоровался с ней в коридоре, ее невинное лицо и ясные веселые глаза. У нее не было никаких подозрений, полное доверие и преданность мужу. А Розенберг? Хорошо ли жертвовать одним, чтобы спасти двенадцать других? Розенберг знал ответ на этот вопрос, знал, что поступил неправильно. И все-таки Нильсу он нравился. Ему не нравился только Торвальдсен, очень уж тот был уверен в собственной праведности. И слишком уж он портит жизнь своим сотрудникам.

Двери в операционные были закрыты. Когда-то подобное чувство соприкосновения с потусторонним миром вызывал храм, теперь же в залы священнодействия превратились операционные — так что неудивительно, что из-за дверей льется прекрасная музыка. Операционная номер пять, у двери горит красная лампочка. Вход воспрещен.

Нильс приоткрыл дверь и заглянул в операционную, где сосредоточенно работала целая команда врачей, медсестер и хирургов. К нему решительно направилась какая-то женщина.

— Вам сюда нельзя!

— Я из полиции. Я ищу Грю Либак.

— Вам придется подождать окончания операции.

— Нет, я не могу ждать.

— Но мы оперируем! Как вы себе это представляете?

— Я из полиции.

— Посторонним сюда вход воспрещен, из полиции они или нет, — перебила она. — Выходите!

— Она здесь? Это вы? Вы Грю Либак?

— Грю только что ушла. И вы сейчас последуете ее примеру, иначе завтра я подам жалобу.

— Ушла? Она вернется? Она уже освободилась?

— Я закрываю дверь.

— Последний вопрос, — сказал Нильс, придерживая дверь ногой.

— Я позвоню охране.

— Ее жизнь в опасности. Я бы не стоял здесь, если бы это не было важно.

В течение всего этого диалога врачи ни на секунду не отрывали глаз от работы, и только сейчас один из них взглянул на Нильса. Несколько мгновений ничто не прерывало Малера, кроме монотонных сигналов, свидетельствовавших о том, что пациент жив. Ритм означает надежду, непрерывный сигнал означает смерть — люди решили, что должно быть так. Один из врачей ответил из-под белой маски: