Одна только мысль о том, что они снова вместе, переполняла его душу блаженством. У него есть все, что ему нужно, — значительно более того, о чем он мечтал.

Дэвид начал восстанавливать в памяти события последних двадцати четырех часов. На губах его заиграла улыбка, из горла вырвался короткий смешок. Никогда ничего не знаешь заранее. Они с Моррисом Пановым изрядно набрались, пока летели из Гонконга на Гавайи. Зато Алекс Конклин попивал чай со льдом, содовую или еще что-то в том же роде, как бы желая дать им понять несообразность того, чем они занимались. Свою праведную миссию он осуществлял молча, без нотаций, но с выражение тихой скорби на лице. Когда известного психиатра рвало в душном маленьком туалете самолета, Мари поддерживала его голову и затем, когда Мо погрузился в глубокий сон, укрыла врача одеялом. Мягко, но решительно отвергнув любовные притязания мужа, она компенсировала свой отказ чуть позже, когда они прибыли в отель в Кахале.[239] Восхитительная, чудная ночь любви, о какой грезят в юности, развеяла все ужасы и кошмары.

Алекс?.. Ах да, он вспомнил: Конклин вылетел первым коммерческим рейсом из Оаху в Лос-Анджелес, откуда путь его лежал в Вашингтон.

— Кое у кого там такие головы, которые стоит оторвать, — пояснил он, — и я намерен сделать это.

Александр Конклин взялся за выполнение очередной в своей богатой событиями жизни задачи, заключавшейся в данном случае в составлении отчета.

Ну а Мо?.. Моррис Панов?.. Гроза безмозглых психологов и шарлатанов от его профессии? Он находился в смежной комнате и, без сомнения, страдал от самого сильного в своей жизни похмелья.

— Смеешься? — прошептала Мари, не открывая глаз и прижавшись лицом к шее мужа. — Что, черт возьми, так развеселило тебя?

— Ты, я, мы… В общем — все.

— Я так и не поняла, чему ты улыбаешься. Но мне показалось, что я услышала человека, которого зовут Дэвид.

— Только его ты и будешь слышать с этих пор.

Раздался стук в дверь, выходящую в смежную комнату. Это был Панов. Уэбб встал с постели, прошел торопливо в ванную и, взяв полотенце, обернул его вокруг бедер.

— Секунду, Мо! — крикнул он, подходя к двери.

Моррис Панов, бледный, но совладавший с хмельным недугом, стоял за дверью с чемоданом в руке.

— Могу я войти в храм Эроса?

— Ты уже здесь, приятель!

— Надеюсь, что так. — Проходя к креслу мимо стеклянной двери на балкон, откуда открывался вид на гавайский берег, психиатр обратился к лежавшей в постели Мари: — Добрый день, дорогая! Не суетись, не бросайся готовить еду и не смущайся, если будешь вылезать из постели: я ведь врач, как-никак.