Он потянул ручку двери, но та не поддавалась и со скрипом открылась лишь после второго рывка. Сиденье было разорвано в клочья. Затем в кабину полез дым, и дальше уже было невозможно что-либо разглядеть. Бринк пошарил рукой по полу, и, нащупав рюкзак, подтащил его к дверце, и в конце концов выволок наружу. Затем, чувствуя, как огонь обжигает ему лицо, засунул обе руки под сиденье и принялся искать автомат. Нащупав оружие, рывком выдернул его наружу.

Отойдя подальше от горящей машины, Бринк протер слезившиеся от едкого дыма глаза, взял за лямку в одну руку рюкзак, в другую — автомат. Вокруг царил хаос. На дороге лежали тела убитых, из леска выбирались оставшиеся в живых солдаты. Стоявший примерно в пятнадцати метрах от Бринка грузовик был охвачен огнем. Брезентовое покрытие кузова уже полностью выгорело. Так что никто не обратил на него внимания, когда он, пошатываясь, подошел к Аликс и Кирну.

Они как раз поднимались на ноги, выбираясь из кювета. Кирн держал девушку за руку. Он помог ей сесть, затем сам опустился на землю рядом с ней — слишком близко, отметил про себя Бринк, хотя вслух ничего не сказал — и что-то зашептал ей на ухо. Другой немец, тот самый мотоциклист, лежал на дороге вниз лицом.

Бринк знал, что ему следует делать. Положив рюкзак и автомат на небольшой травянистый пригорок, он без слов склонился над раненым фельдфебелем.

Опустившись на колени, он перевернул раненого на спину и принялся расстегивать пуговицы тяжелого кожаного плаща, а затем мундира. Рубашка фельдфебеля была вся пропитана кровью, отчего казалось, будто ее выкрасили ярко-красной краской. Бринк разорвал ее и распахнул на уровне поясного ремня.

— Was machst du?[37] — раздался за его спиной чей-то голос. Бринк обернулся. Конечно, это был Кирн.

— Сходи поищи где-нибудь бинт и перевязочную материю, — ответил Бринк по-французски, отвернувшись от Кирна, и посмотрел на раненого. — Быстрее! Поторопись!

Найдя сухую часть рубашки, Бринк оторвал ее и, скомкав оторванный лоскут, прижал его к ране.

— Некого отвозить, штурмбаннфюрер, — произнес Зильман. Волленштейн оторвал взгляд от рабочего стола и посмотрел на ряды горелок и мензурки над ними, в которых кипела сероватая жидкость. Запах напомнил ему Заксенхаузен и водянистую бурду, пародию на суп, которую там варили для евреев.

— Вы слышите меня?

— Слышу, — ответил Волленштейн, разглядывая бутыль, стоявшую на скамье напротив верстака. Жидкость в ней выкипела до линии, проведенной почти возле самого дна.

— Я оставил двух наших раненых. Солдаты пообещали, что присмотрят за ними. Что касается тех французов, что находились в церкви, то живых вытащили из-под развалин всего несколько человек. Остальные… — Зильман не договорил. — А тех, которых вы велели мне поискать в жандармерии, я не нашел. Они исчезли, штурмбаннфюрер.