— Куда? Куда они делись? — спросил Волленштейн, так ни разу и не взглянув на Зильмана.

— Просто исчезли, штурмбаннфюрер. Всей улицы, всех домов на ней, в том числе и здания жандармерии, больше нет. Там не осталось ничего, кроме руин, — произнес Зильман.

Волленштейн потянулся за записной книжкой в зеленой обложке, открыл ее и, пролистав, изучил сделанные почерком Ниммиха записи, чтобы в последний раз проверить цифры. Затем устало потер виски.

— Это не все, — добавил Зильман.

— Я знаю. Пфафф мертв.

— Нет, не только Пфафф.

Волленштейн наконец повернулся к двери, возле которой стоял Зильман.

— Солдаты вытащили из церкви тела, но среди них не оказалось сотрудника крипо с изувеченной рукой, о котором вы говорили. Либо он остался под обломками, либо успел скрыться.

Если повезло и ему и мне, подумал Волленштейн, этот парень из крипо жив.

Хуже то, что слова полицейского о якобы готовящемся десанте врага оказались полной чушью. Волленштейн бросился готовить к вылету «мессершмитт-110» и «юнкерс», на рассвете заставил летчиков занять места в пилотских кабинах, но так и не услышал никакой артиллерийской канонады. Тишина. Всякий раз, когда он звонил по телефону в гарнизоны в Исиньи, Вервилле и Курселле, ему отвечали: «Нет, ничего необычного нет, штурмбаннфюрер». Наконец он отправил парней из люфтваффе обратно в Шеф-дю-Пон. Волленштейн снова закрыл глаза.

— Какие еще есть плохие новости? — осведомился он.

— Я спрашивал об Адлере, как вы и велели мне, но мне удалось узнать лишь то, что он ушел по южной дороге, взяв с собой четырех человек. Ушел пешком. Никто точно не знает, куда именно он направился.

Волленштейн поймал себя на том, что потирает руки, как будто пытаясь их немного согреть. Все пошло наперекосяк, черт побери. Он посмотрел на колбы, в которых кипятился антибиотик. Сейчас Адлер может быть где угодно. И вполне способен найти телефон. Волленштейн почти не сомневался, что к этому времени толстяку удалось связаться с Каммлером.

— Какие будут указания?

Волленштейн не ответил, лишь снова машинально потер руки. Впрочем, он тотчас же положил их на записную книжку, чтобы они оставались в поле зрения.

Аликс наблюдала за тем, как Фрэнк обрабатывает немцу рану. Ей самой было гораздо лучше. Правда, голова по-прежнему кружилась и во рту был ужасный привкус, но все равно она чувствовала себя лучше. Аликс сделала глубокий вдох. Дышать было по-прежнему трудно, как будто грудь была стянута железным обручем. Она вздохнула еще, на этот раз глубже, вынуждая легкие наполниться влажным воздухом, и все равно кислорода ей не хватало.