Поджидая, когда высохнет пленка, я заглянул в еще один ресторанчик в списке консьержа из «Вандома», – «Лаперуз», храм высокой кухни аж о трех звездах «Мишлен» на набережной Великих Августинцев. Я в красках поведал Бижу о своем ужине и дружбе, которую завел с седовласым владельцем, Рожером Тополински; он оказался не менее любезен, чем Морис Шевалье, как только услышал, что я – Джонни Фаворит. Выяснилось, что Топо – не просто гений-ресторатор, но и еще говорит на шести языках – в том числе рубит в латыни, – играет на скрипке и имеет слабость к американскому джазу. По его настоянию я спел случайную выборку из джазовых стандартов под его скрипичный аккомпанемент.

Пустив ход свои уловки, Бижу уломала меня остаться на следующее утро для petit déjeuner[230]. Пока мы пили кофе и ели круассаны с джемом из черной смородины, она ничего не говорила, а только по-кошачьи улыбалась, довольная и безмятежная. Я чувствовал, как на мне затягиваются ее мягкие шелковые узы. Надо быть начеку. А то это начинало нравиться.

Ванная у Бижу была не ванная, а Тадж-Махал. Я насладился душем, потом побрился. Вспоминая о жалкой лоханке в коттедже, чувствовал, что к такому можно и привыкнуть. Вернувшись в двубортный костюм, я выглядел на миллион баксов. Бижу прильнула ради прощального поцелуя.

Свежо и прохладно – идеально для утренней прогулки. Я нашел дорогу до рю Сент-Оноре. Мне нужны были кое-какие канцелярские товары, и я нашел дорогой papeterie – купил в нем красный сургуч и большой конверт кремового цвета.

Десять минут бодрым шагом – и я уже был в «Гарантийном трасте Моргана». В комнатушке наедине со своей депозитной ячейкой убрал проявленную пленку и забрал еще косарь. Разменяв деньги на франки, я прошел площадь до «Вандома», спросил на стойке, нет ли для меня почты. Клерк передал розовый конверт с монограммой, источавший аромат парфюма.

Вернувшись на улицу, я закурил «Лаки» и вскрыл надушенное письмо. На розовой бумаге была вытиснена та же изящная монограмма-розетка, что и на конверте. Я разобрал в переплетающемся вензеле инициалы ЭРМ. Письмо было написано зелеными чернилами, слова вибрировали на розовой бумаге. Если читать между строк, то короткая записка Элизабет Монтебланко становилась несчастным любовным посланием Уоррену Вагнеру-младшему. Сообщив, что ей ничего не известно ни о докторе Цифере, ни об Эль Сифре, благоуханная ЭРМ заключала: «Прошу, передайте мистеру Вагнеру, как мне было приятно проводить время в его обществе. Кратчайшие удовольствия часто оказываются самыми памятными».