– Надо полагать, идет очищение народных масс. От преступного элемента!

– Ты умный мальчик.

– А Фауст! Твой любовник?

– Тсс! – она приложила пальчик к губам и покосилась на Валета, который перестал издавать звуки Титаника, напоровшегося на айсберг. Храп, похожий на скрип железа по борту, прекратился.

– А брат мой зачем? – я спросил тихо.

– Это отдельный разговор, – сказала она еще тише. – Я тебя рекомендовала. Или ты соглашаешься, или тебе конец. Жду ответа прямо сейчас.

– Нельзя же вот так! Прямо за горло. Я должен знать…

– Да или нет?

– Нет! Нет у тебя приемов против Драмы.

– Есть.

– Например?..

Валет повернулся на кровати и посмотрел на нас опухшими со сна глазами.

– Здравствуй, Валетик, – ехидно сказала Пума. – Зубки не болят?

Мой сосед что-то промычал, напрягся в лице, и вдруг шумно испортил воздух. Пума тут же встала, поправила на плечах белый халат, не забыв эффектно выгнуть спинку.

– Пока, ребята! Душно тут у вас, – она повернулась выйти, но я поманил пальцем.

– Что? – она склонилась, и я зашептал ей в ухо, впрыскивая ответный яд:

– Я вспомнил! Он мне дал бирку от камеры хранения. На вокзале. Я хотел посмотреть, но этот. Как его? Альбинос! По следу шел. Короче, не успел я. Наверно, там миллион.

– А бирка где? – она жадно впитывала яд.

Вот, все они тут! Любовь, философия, драматургия. А на деле? Я откинулся на подушку, изображая слабость.

– Не знаю. Меня подрезали. Был без сознания. Операция, наркоз, все смешалось в доме Облонских. Ты еще пришла, с ума сводишь. В гардеробе. В дубленке? Не помню. Может, на вокзале обронил. Мы там по поездам скакали. Искать надо. Все! Спать хочу. Приходи завтра, буду ждать.