Потом она засобиралась уходить — подошла ее очередь украшать цветами церковь, надо было успеть срезать розы, пока не раскрылись.

— Храни вас Бог, — сказала она, так она всегда прощалась.

Во время процедуры я, кажется, ничего не чувствовала. Возможно, так и должно быть — не знаю. Помню, что все это время смотрела на плакат под потолком — мультяшный новозеландский пейзаж, а на нем подписи разными шрифтами. Было там слово ПЛЯЖ — большие округлые буквы песочного цвета; были ВОЛНЫ и ОБЛАКА. Приплюснутый ГОРИЗОНТ; УТЕС. Некоторые слова трудно было разобрать: СТРЕКОЗА, ЧАЙКА. Я лежала, слушая гул аппарата, потом, точно издалека — вжух! — как ветер, как волны.

Тут меня тряхнули за плечо и сказали, что все закончилось, все позади и разве меня не предупреждали, что это быстро — раз, и готово? Некоторые женщины хотят увидеть ткани, даже забрать с собой. Нет, спасибо, ответила я.

В тот вечер я ничем себя не выдала, и Доми не заподозрил. К тому времени мы были уже за свободный выбор, и я свой выбор сделала. Ему я так и не сказала.

Когда я забеременела Эммой, то все поняла еще до теста, хоть и принимала таблетки. Грудь ныла, все время клонило в сон, тошнота накатывала волнами — словно сидишь на заднем сиденье в душной машине и тебя подбрасывает на ухабах. Доми догадался, и на этот раз у меня просто-напросто не было сил скрывать.

— Боюсь, не справлюсь, — рыдала я. — Ну какая из меня мать?

— Куда ты денешься, — сказал Доми. — Ты хорошая, добрая. Я же вижу, как ты со Снежинкой ладишь.

— Подумаешь, кошка. И я ей хвост прищемила дверью.

— Она и не почувствовала.

Я покачала головой, не в силах сдержать слез.

— Я опасный человек. Ну какая из меня мать? Не все созданы для материнства.

— Это из-за миссис Прайс? — Он не давал мне отвести взгляд. — Да?

Да. Нет. Не только.

— Не вижу себя в роли матери.

— Давай посмотрим, — сказал Доми.

А потом родилась Эмма, и я ее сразу полюбила, и люблю. Слепо, яростно. Все за нее отдам.

Но больше детей заводить не собираюсь.

1984

1984

Глава 28

Глава 28

— Джастина! Джастина! Слышишь меня?

Мама звала с другого берега, махала белоснежной рукой. Я хотела ответить, но губы не слушались, язык был как каменный.

— Джастина! Слышишь, дружок?

Все превращалось в пену — и слова, и белая рука.

Крик чайки.

Голова сейчас лопнет.

Карие глаза напротив моих. Светлые волосы. Блестки на потолке. Я обложена золотистыми диванными подушками, как младенец, чтобы не упал с кровати.

Кровать широкая, темно-розовая.

От подушки пахнет жасмином, жимолостью и чем-то еще, крепким, терпким.

— Привет, соня, — сказала миссис Прайс.

— Здрасте.

— Как себя чувствуешь? — Она села поудобнее, провела рукой по моим волосам.

Меня передернуло.

— Бедная моя! Сильно ты, похоже, ударилась. — Она запустила пальцы мне в волосы, ища, где шишка, нет ли крови.

— Я упала?

— Да, птенчик. У тебя был приступ, когда я ушла.

В окно лился предзакатный свет, густой и тусклый. Часа два выпало из памяти.

Ключ. Где был ключ? Где она меня нашла?

— Водички принести? Можешь сесть в кровати? Не спеши.

Я была как мешок с мокрым песком. Миссис Прайс спустила на пол одну мою ногу, другую — шлеп, шлеп! — и я, сидя на краешке кровати, напрягла память. Раскрыла левую ладонь: ключа нет, лишь его зазубренный след, если мне не почудилось. Миссис Прайс перехватила мой взгляд — не стоило мне смотреть — и сказала:

— Посиди тут, а я воды принесу.

Голова раскалывалась. Это я ударилась в гостевой спальне о комод? И там она меня нашла, на куче краденого? Но если так, почему не сказала, не попыталась сразу объясниться? Может быть, я успела выйти из комнаты и запереть за собой дверь, а ключ повесить обратно, на зеркало сзади. Могло быть и так — зачастую у меня выпадали из памяти минуты перед приступом и несколько часов после. Возможно, миссис Прайс нашла меня в бельевой, то есть там, где надо. Или же я вообще не заходила в гостевую комнату, а мой заклинивший мозг сам все это придумал. Я знала, как он меня обманывает — привкус жженого сахара, мамин голос, такой живой, словно она рядом. Я с усилием встала, подошла к двери ванной. В кухне лилась вода. Дверь в гостевую комнату в конце коридора была закрыта, зеркало поблескивало в полумраке. Некогда проверять, там ли ключ. Я вернулась в постель, взяла с ночного столика австралийский женский еженедельник. “Выживете ли вы в круизе компании «Пи энд Оу»?” — вопрошала реклама. Тут зашла миссис Прайс, протянула мне стакан воды.

— Не хочу пить, — сказала я.

— Ну же, птенчик, глоточек-другой — и сразу полегчает.

— Да не хочу я пить! — Никогда я со взрослыми так не разговаривала.

Миссис Прайс по-прежнему улыбалась.

— Ну ладно, поставлю здесь. Может, попозже захочешь.

— Мне нужно домой.

— Лучше тебе тут остаться, отдохнуть, сама понимаешь.

— Где мой рюкзак?

— Кажется, в гостиной — но, Джастина, нельзя тебе сейчас никуда. Опасно.

И в самом деле, я не представляла, как сяду на велосипед, тем более как поеду в гору.

— Давай подвезу. Если с тобой что-нибудь случится, никогда себе не прощу.

Она донесла до машины рюкзак, помогла мне пристегнуться, потому что пальцы не слушались.

— Вот видишь, дорогая? — Она что-то мурлыкала под нос, когда выруливала с подъездной дорожки.

— Ну как, достали таблетки? — спросила я.

— Да. Мистер Бьюкенен в итоге проникся, так что спасибо за помощь. Надо нам друг дружку выручать, правда? Нам с тобой.

На переезде через улицу Эми я вытянула шею, чтобы взглянуть на ее дом. Меня не оставляло странное чувство, что если присмотрюсь хорошенько, то увижу, как она проверяет почтовый ящик или пропалывает соседские клумбы с георгинами, чтобы заработать на карманные расходы. Или катит по тротуару на роликах, стараясь перепрыгивать через трещины.

— Мне тоже не верится, что ее нет, — сказала миссис Прайс. — Все жду, что она зайдет в класс, сядет за парту. Поставит меня в тупик каким-нибудь каверзным вопросом.

Не припомню, чтобы Эми задавала каверзные вопросы. Кажется, на уроках она в основном помалкивала.

— Все винят меня в том, что она покончила с собой, — призналась я.

— Ах ты бедняжечка! — отозвалась миссис Прайс, но возражать не стала.

— Вы тоже так считаете?

— Я считаю, не надо себя мучить, пытаясь разгадать мотивы поступков умерших. У них ведь уже не спросишь, так?

— Может быть, ее записка хоть что-то объясняет. Если бы только ее увидеть...

— Джастина, что за нездоровые мысли!

— А вы — вы тоже считаете, что я виновата?

На подъеме мотор чуть не заглох, и миссис Прайс переключила передачу.

— Хочешь честный ответ?

— Да.

— По-моему, Эми казалось, что ты ее бросила. Ты повзрослела и забыла о ней, променяла ее на Мелиссину компанию... Видно было, как страдает Эми. Думаю, потому она и начала брать ваши вещи, чтобы хоть как-то к вам приобщиться.

Дорога вилась вверх по склону холма, поросшего густыми деревьями.

Не дождавшись от меня ответа, миссис Прайс продолжала:

— Прости, милая. Знаю, тяжело это слышать, но ты сама спросила.

До дома оставалось всего ничего. Миссис Прайс переменила тему:

— Думаю, папа тебе в выходные скажет про круиз. Не забудь сделать изумленное лицо!

— Ладно.

— А ну-ка покажи мне свою удивленную мордашку!

Я сделала брови домиком, разинула рот. Челюсть отяжелела, как камень.

Миссис Прайс залилась смехом.

— Что ж, есть над чем поработать. Потренируйся перед зеркалом, пока не станет получаться естественно.

— Почему вещи и сейчас пропадают? — спросила я.

Мы застопорились на углу нашей улицы. Счетчик тикал, пока мы пропускали череду машин.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответила миссис Прайс. — Может быть, их просто кладут не туда — с кем не бывает. А после истории с Эми мы стали подозрительными, в этом и дело.

— Или это не Эми. Это кто-то другой, и он был рад, когда обвинили Эми, но остановиться он так и не может. — Я старалась говорить непринужденно, но между нами сгустилось напряжение.

— Понимаю, ты защищаешь подругу, — ответила миссис Прайс, дожидаясь просвета в потоке машин. — Молодец, похвально.

— Меня тоже подозревают. Меня и Доми.

— Знаю. Надо просто быть выше. Да и до конца начальной школы осталась неделя, а в школе старшей ступени все по-другому, поверь. Там вы снова станете самыми младшими.

Только бы не дать ей увильнуть от разговора.

— Родители Эми нашли бы краденое, разве нет? — спросила я. — У нее в комнате или где-то еще.

Мимо пролетали машины, обдавая “корвет” струями воздуха. Мы стояли посреди улицы, того и гляди кто-нибудь врежется, и до чего же близко казались водители! Все дело в недавнем приступе, уверяла я себя, вдобавок машина американская, и сижу я не с той стороны. Никакой опасности нет.

— Гм... — Миссис Прайс свернула наконец на нашу улицу. — Думаю, нашли. И решили, наверное, что это ее, — ты ведь знаешь, дети все тащат к себе, выменивают. Как сороки, клюют на все блестящее.

— Но они знают про кражи, да? Ее родители?

— Солнышко, я понятия не имею, что у них творится в семье. Да и не наше это дело.

— Кто-нибудь точно попросит вернуть вещи. Родители Эми все поймут, если им объяснить.

Я вглядывалась в ее лицо — отразится ли на нем хоть что-нибудь? Она качала головой, а в волосах запуталась длинная сережка — кисточка из серебряных цепочек.

— Нет, Джастина, дело очень деликатное, представь, как они расстроятся. Нельзя их так мучить. Да и все, что она брала, — это так, мелочевка. — Одной рукой держась за руль, другой она распутала волосы, прядь за прядью, и высвободила сережку.