Тут появился отец Линч и впустил нас в среднюю часть храма.
— А-а, маленькая моя воительница! — обрадовался он, увидев меня. Про акцию в клинике отцу я не рассказала, зная, что он бы не одобрил. — Вы воспитали прекрасную дочь, Нил, — продолжал отец Линч. — Есть чем гордиться.
Пока он включал свет, я опустила пальцы в сосуд со святой водой, но там было пусто.
— Воительница? — не понял отец.
— Да она у нас активистка! — ответил священник. — Правда, Джастина?
— Ничего я такого не сделала, — пробормотала я.
— О чем разговор? — спросил отец.
— О демонстрации в понедельник, — объяснил отец Линч. — В абортарии.
— Что делала в абортарии моя дочь?
— Да что вы, не подумайте плохого! Она была снаружи, у входа, вместе с нами. Протестовала. Молилась. Спасала детей.
— Джастина? — повернулся ко мне отец.
— Никого мы не спасли, — сказала я.
— Почему я об этом узнаю последним?
— Меня туда привезли Фостеры.
— Что ж, по-моему, это подвиг, — одобрила миссис Прайс.
— Никого мы не спасли, — повторила я.
— Допустим, но не в этом дело, правда? — Она лучезарно улыбнулась мне. — Главное, что ты заявила о себе. Отстаивала свои убеждения.
— Именно так, — поддержал отец Линч.
— Папа твой в этом возрасте ни за что бы на такое не решился, — вставил дядя Филип. — Он был тихоня, сущий мышонок.
— На этих протестах может и до драки дойти, — заметил отец. — Я однажды в новостях видел. Полиция растаскивала людей.
И я знала, что это правда: на обратном пути Доми рассказывал, как однажды цеплялся за мать, когда ее тащили полицейские и каблуки ее скребли асфальт. Он кричал: не тех хватаете, настоящие убийцы в здании, убивают младенцев прямо здесь и сейчас, разве непонятно? Ничего, сынок, крикнула ему мать, нас преследуют во имя Христа! Мы благословенны, благословенны!
— Нил, могу заверить, ничего бы с ней не случилось, — сказал отец Линч. — Слово даю. Как-никак мы печемся о благе детей, в том числе и уже рожденных.
— Хоть кого-то удается переубедить? — спросил дядя Филип. — Из матерей-одиночек?
— Многих, — ответил отец Линч. В его голосе сквозило недовольство.
— Не сочтите за грубость, но не пора ли начинать? — вмешалась миссис Прайс. — Завтра учебный день.
— Последний, — уточнила я.
— Да, — кивнула она. — Самый последний.
— Ну хорошо, — сказал отец Линч. — Без конфетти — знали бы вы, как мистеру Армстронгу тяжело их убирать. И риса не надо, по той же причине, вдобавок птицы его склюют, он в желудках разбухнет, и они умрут в муках. Цветы на алтарь класть не надо, можно вокруг алтаря, только проход не загораживать. Ленты к скамьям прикреплять тесемками или резинками, а скотчем — нет. Свечу и пожертвование принесли?
Отец достал из кармана чек, протянул священнику.
— А свеча, Энджи?
— Нет у меня свечи.
— Но мы же с тобой договаривались. Что ты принесешь свечу.
— Не припомню.
— Она у тебя в сумке?
— Нет у меня свечи, Нил. Я думала, ты принесешь.
Отец Линч засмеялся.
— Ничего, ничего — не сочтите за дурное предзнаменование. В приметы мы не верим.
— Завтра принесу, — пообещала миссис Прайс.
— Простите, — сказал отец.
— Ничего, — повторил отец Линч. — Ну так вот, Нил и Филип, вы придете за полчаса до церемонии, я вас встречу в ризнице. — Он показал им комнатку справа от алтаря, где прихожанки начищали подсвечники и составляли букеты. — Потом все рассядутся, а ближе к двум часам гости со стороны невесты собираются в притворе, а жених с шафером выходят к алтарю и становятся здесь.
— А мне где стоять? — спросила я.
— Ты тоже гостья со стороны невесты, — объяснил отец Линч. — Да не просто гостья, ты среди них главная. Твой папа будет здесь со мной, гости будут ждать на своих местах, а вы с Анджелой — в притворе. А потом — свет, камера, мотор! Музыка — и ваш выход! Будешь лепестки разбрасывать?
— Из нашего сада, — подсказала миссис Прайс — можно подумать, я бы сама не ответила.
— Чудесно, чудесно, — улыбнулся отец Линч. — Ну-ка, покажи!
Я сделала вид, будто разбрасываю лепестки из корзинки.
— Гм... — Отец Линч качнул головой. — Мой совет: не так размашисто. Сдержанней. Как будто цыплят кормишь, а не летающую тарелку кидаешь, поняла?
На следующий день уроков не было. Пришла сестра Бронислава и повела нас на хор — на этот раз мы пели рождественские гимны, и миссис Прайс тоже пела с нами. В классе была жара и духота, и мы еле дождались конца занятия. Кое-кто из мальчишек стал орать во всю глотку:
— А они с тех пор не зачерствели?
И сестра Бронислава подошла к его парте, выхватила у него сердечко и отправила в рот.
После завтрака мы пошли в церковь на прощальную мессу. В честь окончания школы отец Линч вызывал нас по очереди к алтарю, каждому дарил Библию в белой виниловой обложке и объявлял, какой из плодов Святого Духа каждый из нас стяжал: Мелисса — кротость, Джейсон Асофуа — радость, Паула — веру, Рэчел — долготерпение. Мне досталось воздержание — по общему мнению, самый нежеланный из плодов. Мелисса, глянув на меня, усмехнулась. Бережно храните ваши Библии, напутствовал отец Линч, обращайтесь к ним и в радости и в печали, а все, чему вы научились в школе Святого Михаила, пусть будет вам подспорьем на пути во взрослую жизнь, который уготовил каждому из вас Бог.
Моя Библия не сохранилась.
В классе мы достали все из парт, сняли со стен все наши рисунки — теперь они казались нам детской мазней, хранить такое было стыдно, и мы свалили их грудой, чтобы мистер Армстронг потом сжег. Туда же отправили и тетрадки: больше они нам не понадобятся. В открытые окна уже тянуло дымом от бочки для мусора.
— И напоследок, — объявила миссис Прайс, — автографы!
Настала долгожданная минута — нам не терпелось осквернить школьную форму. Из года в год мы смотрели, как выпускники в последний школьный день пишут друг у друга на рубашках и блузках, а теперь пришел и наш черед, и миссис Прайс раздала нам несмываемые маркеры. Девчонки расстегнули лямки сарафанов, мальчишки выправили из брюк рубашки, и мы стали писать друг другу на прощание: “Удачи”, “Дружба навек”, “Увидимся”. Я оставила на рукаве у Доми затейливую монограмму, а он что-то нацарапал у меня сзади на воротнике — я не видела, лишь чувствовала приятную щекотку от маркера. О кражах никто и не вспомнил, и я почти уверилась, что все хорошо: на моей блузке расписались все до одного, начиная с миссис Прайс, а девчонки со слезами вешались мне на шею и клялись, что никогда меня не забудут, а я обещала не забывать их, — глупости, ведь все мы шли в одну и ту же школу старшей ступени. Прозвенел последний звонок, и мы выбежали из класса и понеслись по школьному двору навстречу удивительному лету, а миссис Прайс в это время собирала все, что решили сжечь.
А дома я сняла школьную блузку и прочла послания на спине. Никогда их не забуду:
Я скомкала блузку и затолкала подальше в шкаф, сжалась в комок на постели, зажмурилась, но по-прежнему видела перед глазами эти слова. Слышала их, как слышала в школе — когда их шептали Эми в классе, выкрикивали ей вслед на площадке, шипели в гулкие ливневые трубы, а бетонные своды отзывались эхом. Почему я за нее не вступилась? Почему, даже заподозрив в воровстве миссис Прайс, я все равно не защитила лучшую подругу?
Нет, заподозрила — не то слово. Знала. Я все знала.
А следом за этой мыслью пришла другая, давняя, неотвязная: увидеть бы записку Эми. Она могла обвинить Мелиссу, Рэчел, Карла, Паулу и всю компанию, но точно не меня. А это кое-что значило бы, да? Было бы доказательством.
Я надела шорты и футболку, переложила ручку с парома из кармана школьной формы в карман шорт. На кухне громыхал посудой дядя Филип. Дождавшись часа, когда должны вернуться из лавки родители Эми, я на бегу с ним попрощалась и пустилась на велосипеде вниз по склону, к дому Эми.
Палисадник совсем зарос, на нестриженом газоне буйно желтели одуванчики. На мой стук вышел Дэвид, братишка Эми. Бросился ко мне через порог и обнял, прижался.
— Джастина! Джастина! Поиграем в шарики? Или в “змейки-лесенки”?
— Привет, Дэвид, — отозвалась я. — Как дела?
— Ногу поцарапал. — Он показал мне пластырь на ноге.
— Сильно болит?
— Не очень. Терпеть можно.
— Дэвид! — позвала миссис Фан, а потом вышла на порог, и мне захотелось броситься ей навстречу, как бросился ко мне Дэвид. — Что тебе нужно? — спросила она.
Разве не слышала эти слова в школе и миссис Прайс? Разве не лежит и на ней вина?
— Я видела краденое, — вырвалось у меня. — Она все держала под замком, но я все равно видела. Ключ она прятала за зеркалом.
— Какой ключ? Что ты такое говоришь?
— Я у нее в доме убираю, — начала я снова. — У миссис Прайс. У нее есть запертая комната, я туда пробралась и видела там все краденое. Значит, это не Эми.