Позже, когда Вивасия складывала пиджак от костюма Чарльза в пакет, чтобы отдать в чистку, она нашла в кармане подаренные Айрис пятьдесят фунтов, все так же аккуратно сложенные.

Она оставила банкноту в прихожей на столике у телефона; позаимствовала тридцать фунтов у матери и пообещала двадцать из них механику Полу, если ему удастся забрать машину Кей с обочины дороги в Айксворте, и еще десять, если он сможет устранить вмятину, которая осталась на боку «форда» от пинка Чарльза.

Через день машина снова стояла в гараже у Кей.

Свадебный подарок Айрис исчез со столика в прихожей. Вивасия не упоминала об этих пятидесяти фунтах, Чарльз тоже.

Они поселились в доме Кей. В поселке было всего шесть домов, построенных в двадцатые, из них пять стояли в ряд: Серафины и ее мужа мистера Бестилла, Слепой Айрис, вдовы Рут и в самом конце – Джеки и Келли Дженкинс. Стефани, мать Вивасии, жила в маленьком угловом коттедже.

Когда Чарльз объявил о своем намерении жениться на Вивасии, Кей, к тому времени ослабевшая – но только телом, а никак не умом, – решила принять давнишнее приглашение дочери и переехала к ней. Молодожены разместились в доме, где Вивасия провела свое детство. Он стоял изолированно, позади остальных пяти, в отдалении от разбитой дороги, так что близких соседей у них не было. Вивасия любила этот дом.

Работала она в гостинице на окраине поселка. Волчья Яма – место глухое, заезжих людей мало, так что Вивасия была там и за управляющего, и за горничную, регистрировала гостей, а иногда работала и за повара. Приятельниц у нее почти не было, вот разве что Линда, которая по вечерам вела Книжный клуб и вечно надоедала Вивасии приглашениями. Иногда Вивасия приходила, но женщины там были другого уровня.

Лучшей подругой Вивасии стала Келли Дженкинс. Двух более разных людей не сыщешь, но они выросли вместе. Общее в их судьбах позволяло им дружить. Обе не знали своих отцов, у обеих были сильные, независимые матери. Это и еще отсутствие других детей в округе сблизило девочек.

Чарльз называл себя коммивояжером. Его заработок зависел от выгодных сезонных сделок. Вивасия знала одно: их финансы всегда находились не в лучшем состоянии.

На работу и с работы она ходила пешком, обычно останавливаясь по пути домой у Стефани. Три поколения, прихлебывая чай, смотрели в окно на земельные участки. Садами их не назовешь, хотя кусок земли имелся у каждого дома. Абсурдное количество полей.

– Пропадают, – говорил мистер Бестилл.

Рут высказывалась в том духе, что их можно использовать для строительства жилья.

– Возможно, так и будет в будущем, – вставил свое слово Чарльз.

Иногда Келли приходила посидеть с ними и пила вместо чая вино, которое ей предлагали. Старшие женщины любили ее рассказы о ночных приключениях и проведенных вне дома выходных. Кей, всегда слишком дерзкая, чтобы сойти за бабушку, обменивала свою чашку чая на бренди.

– Наслаждайся, девочка, – подбадривала она Келли. – Молодым бываешь лишь раз.

Вероятно, такие мысли посещали только Вивасию, но ей часто казалось, что все три глядят на нее с жалостью, как будто она тратит лучшие годы жизни на брак с человеком, к которому, казалось, никто не мог подступиться.

Однажды в понедельник вечером, пока Вивасия пила чай с мамой и бабушкой, Кей сунула ей в руки пухлый конверт.

– Документы, – сказала она. – Дом и земля. Теперь – твои.

Вивасия округлила глаза. Она знала, что в конце концов дом, где она живет, будет принадлежать ей, но случится это еще не скоро. И разумеется, разве он не должен перейти сперва к Стефани, а уж потом, через несколько десятков лет, к ней, Вивасии?

– У меня есть дом, – сказала Стефани, обводя рукой симпатичный зимний сад, где они сидели.

– А мне хочется увидеть, что у тебя все о’кей, пока я еще над землей, – добавила Кей, блеснув черным юмором.

Стефани, с заляпанными глиной руками, улыбаясь, ушла в свою студию. Когда Вивасия и Кей остались вдвоем, бабушка подалась вперед и постучала пальцем по конверту:

– Не размахивай им. Пусть никто не знает, что бумаги у тебя. – Ее яркие голубые глаза, которые унаследовала Вивасия, смотрели пронзительно и ясно. – Только ты, твоя мать и я. Поняла, дорогая?

Вивасия кивнула. Она любила эту деревню, любила всех живших здесь людей, но она поняла. Ее бабушка и люди вроде мистера Бестилла, Айрис и Рут принадлежали к другому поколению. Они порицали любопытство и в то же время пытались влезать в соседские дела.

– Поняла, ба, – отозвалась Вивасия.

Кей настояла на том, чтобы проводить внучку домой, хотя идти было всего несколько сот ярдов. Вивасия держала ее за руку – своего рода поддержка, но Кей была слишком независима, так что пришлось делать вид, что они просто идут рука об руку. Скорее привязанность, чем помощь.

– Может, мне лучше держать бумаги у себя? – размышляла вслух Кей, пока они шли по дорожке к парадному входу дома Вивасии, как он теперь официально назывался.

– Я сохраню их, ба, – пообещала та.

Долгая пауза.

– Когда я говорю, что никто не должен знать, что ты теперь владелица дома, я имею в виду… – Кей возвела глаза к окну спальни, где теперь проводили ночи Вивасия и Чарльз.

– О, – сказала Вивасия. – Ну ладно.

Кей похлопала внучку по руке и потянулась к ней, чтобы поцеловать. Ее сухие, как бумага, губы коснулись щеки Вивасии.

Чарльз не знал границ. Он совал свой нос всюду. Однажды, еще до того, как Кей официально сменила местожительство, домой прислали ее банковскую выписку. Чарльз вскрыл конверт, адресованный Кей, и прочел письмо, присвистывая над цифрами, пока Вивасия не забрала у него листок. Стыдясь сказать бабушке, что Чарльз ознакомился с содержимым конверта, Вивасия разорвала письмо на кусочки и сожгла в камине.

Документы она решила положить в чемодан, один из трех, стоявших на платяном шкафу. Поездок в отпуск у них не будет, потому как денег на отдых не предвидится.

Наличие собственности на дом смягчило удар от легкого разочарования, которое Вивасия испытывала до сих пор. Она призналась в этом себе однажды вечером, пока ждала возвращения домой Чарльза. Тайное знание о существовании этих документов поддерживало ее, давало силы продолжать жить – ходить на работу, делать то, что от нее требовалось, все чаще возвращаться в пустой дом, погруженный в темноту, ведь ее муж приходил вечерами все позже и позже. Чарльз никогда не объяснял ей, где был, а спрашивать Вивасии не хотелось.

Пока однажды, примерно через месяц, он вовсе не появился дома.

3. Вивасия – сейчас

3. Вивасия – сейчас

При виде рассекающего воздух лезвия Вивасия с размаху грохает нагруженный угощением поднос на стол и отскакивает в сторону.

Смутное воспоминание пытается пробиться наружу. Кто-то швыряет нечто, размахивает импровизированным оружием… Вивасия закапывает картинку поглубже, она хорошо научилась это делать. Пятясь, обходит стол и оказывается у двери на террасу. Надавливает на ручку и вываливается наружу. Дверь с грохотом захлопывается, а Вивасия, испустив крик, закрывает лицо руками.

Секунды не проходит, как слышится шум, громкий стук, топот ног по дорожке, кто-то врывается в калитку.

Чертов Роб опять здесь.

Он выражает тревогу, как вроде бы всегда. Вивасия не знает, отвечает она ему или нет. Если да, то, вероятно, груба с ним. Как обычно. Это ново для нее – резко говорить с кем-нибудь, а временами игнорировать. После ей почти всегда стыдно. Но не настолько, чтобы извиняться. Вивасия поворачивается спиной к Робу и робко заглядывает в окно, боясь, что мальчик изменил траекторию удара и направил острое, смертоносное лезвие на свою молчаливую сестру.

Нож по-прежнему у него, но в его маленьких руках появился еще один предмет.

Яблоко.

Теперь Вивасия понимает, что на кухне, в корзинке у нее за спиной, лежали яблоки. Туда, а не в нее метил ножиком мальчик.

Она чувствует себя глупо. Идиотка. Это же дети. Они не нападают на людей.

Не обращая внимания на Роба, Вивасия проскальзывает в дом. Закрывает за собой дверь. Нащупав край шторы, задергивает ее, чтобы Роб ничего не увидел.

Дети уже накинулись на яблоко. В буквальном смысле слова накинулись, оба как голодные лисы или волки. Кожура упала на пол волнистой полоской. Девочка выбрасывает руку и хватает ее. Засовывает в рот целиком. Такое ощущение, что дети не ели месяц.

– Смотрите, – дрожащим голосом произносит Вивасия, – вот хлеб с маслом. И печенье. – Она указывает на поднос, стоящий на столе.

Начинается настоящая бойня.

Вивасия, споткнувшись, плюхается на стул и наблюдает за детьми. Сама не замечает, что плачет. Тихо, беззвучно, как привыкла.

Пир обрывается внезапно, когда у мальчика начинается рвота. Он оседает на пол, наклоняет голову и выблевывает все только что съеденное себе на колени.

Вивасия ахает. Надо было раньше думать! Оголодавших детей нужно кормить осторожно, понемногу, так же как человеку, страдающему от обезвоживания, следует пить маленькими глотками.

Девочка быстро берется за дело. Она хватает кухонное полотенце, висящее на краю раковины, и вытирает мальчику лицо и руки, а сама при этом продолжает тянуться к опрокинутому подносу, не глядя берет с него кусочки еды и сует себе в рот. Осторожно, бросив взгляд на Вивасию, поднимает нож и кладет его на стол, после чего пир возобновляется.